— Да я же говорю вам, что не пью шоколада. И кто мог вам это сказать?

— Ну, знаете, на чужой роток не накинешь платок. И я не имею ни малейшего основания не верить. Лицо, которое мне это сказало, никогда не врет.

— Значит, выходит, что я вру?

— Нет, зачем же, — с спокойным достоинством отвечала гостья. — Я не говорю, что вы врете. Это было бы даже невежливо с моей стороны. Я только сказала, что то лицо, которое сообщило мне про шоколад, никогда не врет.

— Так поймите, наконец, что если это ваше лицо говорит одно, а я говорю другое, значит, кто-нибудь из нас врет. Так вот, скажите этому лицу, что оно просто-напросто врет, — в тихом бешенстве отвечала Евгения Николаевна и сама при этом думала: «Ну, чего я так волнуюсь? Не все ли мне равно, что одна дура сказала другой, будто я пью шоколад. Ну какое мне до этого дело?»

Дела, может быть, ей, действительно, до всего этого не было ровно никакого, но, сколь она сама на себя ни удивлялась, тем не менее губы у нее стали дрожать и сердце заколотилось так, что даже дышать стало трудно.

А гостья иронически улыбнулась и сказала:

— Не воображайте, что я вам выдам это лицо. Этого вы от меня не дождетесь. Я вам его не выдам.

— Да что оно, преступление, что ли, сделало, что вы его покрываете?

— Да уж не хитрите, все равно не выдам.

— Да я и не прошу. Мне совершенно безразлично, кто вам про меня наврал эту ерунду.

— И вовсе не наврал.

— Нет, наврал.

— Нет, не наврал.

— А я вам говорю, что наврал. Кому лучше знать про мою жизнь и про мои привычки — мне самой или какой-то особе, о которой я даже понятия не имею. Да и она обо мне понятия не имеет, иначе бы знала, что я шоколаду не пью. Понимаете? Она со мной не знакома и просто врет от нечего делать.

— Ну, нет. Это вы оставьте. Она врать не станет. Уж если говорит, стало быть, так и есть.

— Господи! Я, кажется, с ума сойду. Да вы поймите, наконец, что мне нет никакого смысла отрицать. Ничего в этом позорящего меня не было бы. Ну, пью шоколад. Что я, ворую его, что ли? Или не имею на это права?

— Ну, уж тоже пустяки говорите, — презрительно фыркнула гостья. — Какие такие еще права? Если еще на шоколад права хлопотать, так это что же такое за жизнь? Это уж вы пустяки говорите. Ни про какие права я не говорила, а только объяснила вам, что шоколад вредит и что напрасно вы его пьете.

— Да говорю же я вам, что я шоколада не пью! — завопила Евгения Николаевна и сама испугалась своего вопля. Решила взять себя в руки.

— Слушайте, дорогая моя, — сказала она спокойно и даже ласково, как могут говорить только доведенные до бешенства люди. — Вы должны же понять, что вы неправы. Конечно, все это вздор, и ни вам, ни мне абсолютно не важно, что какая-то особа наврала, что я пью шоколад. Мне, конечно, оскорбительно, что вы мне в глаза заявляете, что не верите мне. Хотя и это пустяки. Ну, хорошо, ну, думайте, что я пью шоколад. Мне-то от этого ни тепло, ни холодно. Но сознайтесь, что с вашей стороны глупо утверждать, что я пью, когда я сама лично говорю вам, что не пью, а скрывать этот незначительный факт не имело бы для меня никакого смысла. Поняли?