— Отлично поняла, — обиженно сказала гостья. — Нечего из меня дурочку строить. Отлично поняла, только вы меня все равно не собьете. Если я сказала, что эту особу вам не выдам, так и не выдам.

— Я теперь уверена, что и особы такой нет.

— Нет, есть!

— Нет, нету!

— Нет, есть!

— Вы сами все это выдумали и упорствуете. Понимаете? Уперлись на своей брехне! Господи! У меня прямо сейчас сердце лопнет.

— Сердце? Вот я вам и говорю, что не надо шоколаду пить. Шоколад горячит. От шоколаду весь организм и печень…

— Да я же вам говорю, что не пью шо-ко-ла-ду! — заорала Евгения Николаевна.

Заорала, закрыла глаза и смолкла.

«Надо взять себя в руки, это прямо какой-то кошмар. Или я и вправду с ума сошла? Ну какое мне дело? Я уравновешенная женщина, интеллигентная труженица, благороднейшего происхождения, я, которая на самых горячих диспутах не теряла хладнокровия, и вдруг визжу и подпрыгиваю только из-за того, что какой-то дуре кажется, что я пью шоколад. Или я переутомилась, изнервничалась, или жара так на меня действует? Но этому надо положить конец».

— Послушайте, дорогая моя, — сказала она. — Мне, однако, некогда терять время. Вы меня простите, но мне нужно работать. До свиданья. И верьте мне, — улыбнулась она самой светской улыбкой, — что шоколаду я не пью. Так и передайте вашей приятельнице.

Но гостья, очевидно, не считала тему исчерпанной и уходить не хотела.

— Чего же это я буду передавать? Раз она говорит, значит, она знает. Я никак не могу оказать ей недоверие.

— Значит, по-вашему, я вру? — раздула ноздри Евгения Николаевна, и губы у нее посинели. — Я вру?

— Я этого не говорила, — обиделась гостья. — Я только говорю, что эта особа не врет.

— Нет, врет.

— Нет-с, не врет-с.

— Так ведь я же не пью-у-у-у-у!

— Пьете-с!

И тут произошло нечто, о чем долго с ужасом вспоминала Евгения Николаевна. Ее всю затрясло, она схватила лампу и, тряся ее над своей головой («Лампа тяжелая, и как это я могла?»), вопила голосом, которого никогда у себя не знала, каким-то козлиным ревом: