Говорят об их жестокости.

Рассказывают, что они пускают танки прямо по лежащим на дороге грудам тел их собственных убитых и раненых.

Французский журналист восклицает: «А мы, разве мы могли бы это делать?»

Нет, мы не могли бы.

Даже по телам павших врагов, вероятно, не могли бы.

И вот вспоминаются первые дни далекой, бывшей «великой» войны.

Ехали мы из Германии как раз в день объявления войны. По дороге наслушались всяких ужасов. Рассказывали нам, что немцы топят пароходы возвращающихся на родину туристов; что в Берлине выкидывают из клиник прямо на улицу оперированных русских больных, и многое еще рассказывали, наводя уныние и страх на наши бедные души.

— Уж поскорее бы добраться до дому.

Подъезжая к русской границе, все мы кипели негодованием и злобой.

— Перевешать бы их всех до одного!

— Сжечь на медленном огне!

— Сначала немножко пожечь, а потом повесить.

— Такая подлость! Такая низость!

Беззащитных, больных, безоружных туристов? Нет таким людям места на земле… Всех до последнего… Зверье! Скоты! Гады! Не будет им прощения во веки веков.

И вот переходим мы на границе через мостик. Длинные мостки. Идем и видим: шагает навстречу нам толстый румяный молодой человек и катит велосипед. На жирной шее игривый галстучек, костюм добротный, спортивный и даже полевой цветочек в петлице.

— Господа! Да ведь это немец! — сказал кто-то.

— Ну, конечно, немец. Возвращается на родину.

— Идет цурюк, — хихикнул кто-то.[118]