И — странно — все одинаково нежно улыбаются, глядя ему вслед.

Кузмин был нежным поэтом.

Хочется вспомнить — какой он был.

Так давно не было его слышно и не было слышно о нем, что кажется, будто он умер много лет тому назад, умер вместе с тем пестрым, шумным, сумбурным временем, в котором жил и расцвел.

И вот хочется взглянуть на него глазами памяти. Он не из тех, к которым возвращаются. Он не герой, не эпоха. Уже эти последние годы никто не вспоминал о нем, и книжки его потеряны. Еще живут, может быть, в ком-нибудь отрывки, обрывки. Но их не удержишь. Они как песок— скользят между пальцев.

Каков же был Кузмин?

Внешность Кузмина была очень оригинальна.

Он был среднего роста, худощав, голова не по телу велика и не по человеку, не по характеру его значительна. Быть бы ей надо было белокурой с голубенькими глазками, губки бантиком, с капризной родинкой на щеке.

А она была странного вида, не русская, не современная, а какая-то древнеассирийская или египетская. На египетских фресках мы встречаем эти огромные, неестественного разреза глаза. Как будто на лице, начертанном в профиль, глаза изображены без ракурса, а как мы их видим на лице, повернутом к нам. Так иногда рисуют дети.

Останавливаюсь на этих глазах так подробно, потому что никогда в жизни больше таких не видала.

Лицо у Кузмина узкое было, обтянутое, с крошечной черной бородкой, черным мазком под губами. Черные волосы начесаны вперед на виски.

Лицо это, с тяжелыми, полуопущенными веками, было почти неподвижно, в то время как тело, в особенности руки, принимали самые жеманные позы.

Кузмин держал чайную чашку, оттопырив мизинчик своей короткой и не очень холеной руки.

И казалось, будто и в поэзии его та подземная струя, глубокая и страстная, идет от его необычайного лица, а внешняя игривая форма — вся от жеманной позы.

Александрийские стихи. Это, наверное, придумали его глаза.

манерничают руки, с оттопыренным пальчиком.

Откуда явился Кузмин? Это неизвестно. Говорят, что в молодости он носил поддевку и косоворотку и был, что называется, «русачком». Говорят, что даже ходил по монастырям. Как ни мало вязалось это последнее свидетельство с его рафинированным обликом и бержеретным жанром его стихов, в последнее время (уже после войны) нашлось этому некоторое подтверждение. Он писал «Хождение по мукам Богородицы», слова и музыку. Ноты эти долгое время оставались у меня на рояле.