Закончив стихотворение при полном молчании аудитории, несчастный исполнитель бормотал:

— Это все.

— Надо три стихотворения, — устало тянул Сологуб. — Читайте второе.

— Собственно говоря, оно… не совсем новое… оно… — бормотал поэт.

— Чи-тай-те!

И он читал и не совсем новое, и совсем не новое.

— Следующий!

И опять начиналось бормотанье о том, что нового нет, что нельзя ли его пропустить.

Откровенно говоря, все это выходило довольно безрадостно. Но Сологуб, с пунктуальностью свирепого педагога, поблажки никому не давал. Сонный, равнодушный, с полузакрытыми глазами, сам он читал последний. Читал много, и свое, и переводное.

— Я графоман, — говорил он. — У меня всегда найдется новое.

И вот в эту атмосферу смущенных учеников и сердитого учителя попал Кузмин.

В атмосфере Сологуба царило в те времена Средневековье, палачи, пажи, нагие флагелянты, чаши с ядом, оборотни, заклинанья, черные мессы.

И вдруг:

Точно на мрачных флагелянтов манерная ручка с оттопыренным мизинчиком посыпала розовых лепестков.

Это разрядило атмосферу.

Как я уже упомянула, сам Сологуб вдохновился на несколько бержереток:

Вдохновлялся Кузминым и П. Потемкин. Его песенка, переложенная на музыку в стиле бержереток, была очень мила:

Кузмин создал целую школу, вывел целый выводок молодых эстетов. Они писали в стихах и прозе (большей частью скверно) о маркизах, о «красивом грехе», о блондах и лавандах, о кружевных мальчиках и пудреном сердце.

Они кривлялись перед публикой, подчеркивая изысканность своих настроений, картавили, гнусавили, шепелявили. Из них ничего не вышло и не осталось от них ни одного имени, ни одной строчки.

От своего учителя они переняли все внешнее, все то, что, в лучшем случае, было только забавно и мило. Думали, что вся суть в легкости его поэтических приемов, в фривольности, в изящной манерности. В оттопыренном мизинчике.