Как-то Сологуб поставил свою пьесу «Ночной царь» (кажется, она так называлась), и почти все роли исполнялись поэтами. Как они заговорили! Да еще со сцены, которая так убийственно подчеркивает дикцию! Вот тогда-то и прогремело «ворфебное» слово Городецкого.

Один из зрителей, неискушенный, далекий от поэтических кругов, но кое-что слышавший о литературных течениях, честно спросил:

— Это они что же? На заумном языке исполняют? Ничего без либретто и не поймешь.

Так вот — без голоса, шепелявый, картавый и заикающийся, Кузмин был все-таки очарователен и исполнял свои песенки прелестно.

В те времена центром литературного Петербурга был Федор Сологуб.

У него собирались.

Происходило обыкновенно так: садились в кружок, Сологуб, полузакрыв глаза, лениво говорил:

— Начнем чтение стихов. Юрий Верховский, вы сидите с края, вы и начинайте.

Приглашаемый обыкновенно смущался.

— Да у меня, собственно говоря, нового почти ничего нет.

— Прочтите старое, — все так же лениво цедил Сологуб.

Приглашаемый начинал рыться в карманах, искать в бумажнике, перелистывать записную книжку. Иногда бегал в переднюю обшаривать карманы своего пальто.

— Нашли? — равнодушно спрашивал хозяин. — Если нашли, так начинайте.

Приглашаемый все еще защищался.

— Да у меня, правда, нет ничего нового. Может быть, лучше, если начнет кто-нибудь другой?

— Другой будет читать в свою очередь.

И вот, окинув всех умоляющим взглядом, поэт принимался читать.

Аплодировать не полагалось.