Как я пришел к этому, я не знаю. Так получается. «Каждый пишет, как он дышит»…

Да, когда в журнале «Знамя» опубликовали мой рассказ «Похороны бабушки зимой 1953 года», его поместили в разделе «Нон фикшн», хотя рассказ этот сплошь вымысел. Дальше больше. Одна читательница даже поведала мне, что была знакома с моим дедом, о котором идет речь в рассказе, работала с ним в типографии, хотя сам я (так сложилось) своих дедов не знал, и в типографии ни один из них не работал. Я это воспринял как похвалу.

ЕЦ Однажды вы заметили, между прочим: «…Все мои стихи бросил в Москве, не знаю сохранились ли». Так что же с вашими стихами? Нашлись? Ведь это явно не тот случай, когда о «поэтических опытах» прозаика и литературоведа вспоминают стыдливо, вскользь. В подтверждение процитирую одно ваше стихотворение 1983 года – «Востряковское еврейское кладбище». Оно попало ко мне почти случайно, «всплыло» вдруг в вашей дневниковой записи от 26 февраля 1989-го:

ВП Что это вы вдруг заговорили о стихах? В юности я, конечно, баловался стихами. Но это несерьезно. В восьмидесятые я вдруг в течение нескольких месяцев писал стихи. И почти никому их не показывал. Это пришло и ушло. За четверть века здешней жизни я почти случайно написал, может быть, десять стихотворений. Уезжая, я оставил свои стихи среди ненужных бумаг. Скорей всего, они не сохранились.

ЕЦ Еврейская тема, практически вообще невозможная для советского писателя, задавленная уже в подсознании многими талантливыми авторами, реализовалась в вашем творчестве исповедально и своеобычно. Что воодушевляло и подталкивало вас? Конечно, я помню очевидное. Записки о Виленском гетто вашего дальнего родственника Григория Шура: вы готовили их к печати несколько лет. Произведения Исаака Башевиса-Зингера, которые в это время начали свою жизнь по-русски, оказавшись столь близкими вам. Что еще?