10 февраля

Получил письмо от кошового батька...— В письме Я. Г. Кухаренко рассказывал о своей поездке в Одессу, о том, как при встречах со знакомыми заговаривал о Шевченко: «и любят же тебя на Украине, братец». В заключение письма Кухаренко писал: «Не бросай этого дела, то есть не оставляй писать. Погасила проклятая беда костер твоего таланта, но повеял благоприятный ветерок, смел золу, нашел искорку, еще не погасшую, и стал раздувать огонь,— гляди, он и вспыхнет пожаром. Поплюй на колки и смело настраивай кобзу, а потом играй, как играл прежде».

И. А. Усков... пишет, что у них все обстоит благополучно.— В письме Ускова (7 января 1858 г.) содержалось также разъяснение истории с задержкой поэта в Нижнем-Новгороде. «Как я рад, добрейший Тарас Григорьевич,— писал Усков,— что вы догадались остаться в Нижнем-Новгороде и сождать там результата решения из Оренбурга. Я второпях забыл вам вложить письмецо, а главное, сумневался, чтобы моя бумага застала вас в Нижнем. Этот скотина Михальский, заведывающий в отсутствие Львова батальоном, наплел галиматью насчет вашего увольнения и через это подверг меня большим неприятностям... Я теперь рад по крайней мере, что вы не потребованы в Оренбург и можете пользоваться свободою ехать куда угодно».

Какую-то мою Пустку...— Имеется в виду стихотворение Шевченко «Зачаруй меня, волшебник» (см. т. 1 наст. изд.),

11 февраля

М. С. Щепкин с сокрушением сердца пишет мне...— Большая часть письма посвящена устройству Пиуновой. Как видно, «практическое» семейство молодой актрисы решило извлечь наибольшую выгоду из ходатайства за нее знаменитого актера и прославленного поэта,— они предъявили такие условия, каких не ставили и заслуженные актеры. «Представь,— пишет Щепкин,— что если По приезде в Харьков она сделает дебют, и дирекция или из расчетов, или по близорукости не найдет того, что мы находим, тогда она просто скажет, что не может дать ей такого жалованья, а не угодно ли ей остаться на таком жалованье, которое она ей предложит: каково тогда будет ее положение? Конечно, твоей восторженной поэзии и не приходит это в голову, а в действительности это очень, очень может быть. Ради бога, извести поскорей, как мне поступать?» Очень деликатно, но вместе с тем настойчиво указывает Щепкин на необходимость Пиуновой учиться много и упорно, не заявляя преждевременных требований: «Гораздо лучше соразмерять жизнь свою по средствам, и учиться, и учиться!.. А время все сделает. Я все знаю это по опыту: я в Полтаве получал 2 тысячи ассигнациями, без бенефиса, а у меня было 16 человек семейства? Конечно, я ел только борщ да кашу; чай пили вприкуску, а, право, мне было хорошо...» В заключение письма, так же сердечно, с громадной деликатностью и болью пишет старый актер о «безалаберном и нетрезвом существовании» своего друга. «Не вытерплю,— скажу! Ты, кажуть, дуже кутнув трохи? Никакая пощечина меня бы так не оскорбила. Бог тебе судья! Не щадишь ты ни себя, ни друзей твоих. Погано, дуже погано. Не набрасывай этого на свою натуру и характер. Я этого не допускаю: человек тем и отличается от животных, что у него есть воля. Пантелей Иванович до 60 лет кутил, а потом воля взяла верх, и он во всю жизнь не поддавался этой кутнє. Не взыщи за мои грубые слова. Дружба строга, а ты сам произвел меня в друзья, и потому пеняй на себя. А все-таки целую тебя без счету и твою бороду».