Интервью наделало много шума, но то было лишь начало. Тшнадель встречался с Хербертом в рамках подготовки книги «Домашний позор», в которой были собраны его беседы с работниками литературного цеха на предмет «гегелевского искушения» коммунизмом. Книга вышла в том же году, ее синхронно выпустили издательство парижской «Культуры» (за границей) и NOWA (в польском подполье). Тшнадель, сам бывший член ПОРП, сумел вызвать коллег на откровенность, обещая вдумчивый и обстоятельный разбор мировоззрения тогдашней интеллигенции, но вместо этого предпослал книге введение, в котором по сути обвинил Ворошильского, Анджеевского, Брауна, Стрыйковского и других в беспринципности. Было там и интервью со Щепаньским, который, в отличие от интервьюера, не стал никому предъявлять счет, а, напротив, с пониманием отнесся к тем, кто участвовал в сталинской пропаганде: «<…> Как большинство так называемых интеллигентов, я входил в тот период с комплексом навязанной вины в том, что принадлежу к некогда привилегированной социальной группе, а тут происходит нечто такое, часто пугающее, несовершенное, отвратительное, но в целом осуществляется акт социальной справедливости. Думаю, тогда это было всеобщее ощущение. Поэтому мне кажется, что не исключена была возможность перехода на ту сторону людей не только моего поколения, но и моего покроя, если бы это делалось умнее и хитрее»[1136].

Между интервью с Хербертом и выходом книги Тшнаделя журнал «Поэзия» выпустил два специальных номера, посвященных собраниям поэтической секции СПЛ во времена сталинизма, причем опять же представил в черном свете кое-кого из позднейших диссидентов, но теперь уже не за прославление коммунизма при Сталине, а за отказ от прежних взглядов, что, по мнению главного редактора журнала, опозорило их в глазах читателей, ибо свидетельствовало о лицемерии (конкретно он заклеймил Важика, Конвицкого, Ворошильского и Казимира Брандыса). Еще жестче, даже скандально высказался заместитель главного редактора, 43-летний поэт и драматург Богдан Урбанковский, который заявил, что после войны в польскую культуру вошли чуждые ей евреи. Это было чересчур даже для власти. Урбанковского и его шефа сняли с должностей, а первого еще и разнесли на страницах «Трыбуны люду» как наследника эндеции[1137].

Лем тоже поучаствовал в дискуссии, хотя и заочно. В начале 1987 года он получил премию Южиковского, которую вручали в Нью-Йорке за лучшие переводные работы с польского на английский. Лем не полетел в США, но отправил письмо в фонд Альфреда Южиковского (польского эмигранта-автопромышленника, создавшего в 1960 году награду своего имени), в котором среди прочего коснулся вопроса вовлеченности польских писателей в сталинскую пропаганду. Лем честно признался, что в своих прокоммунистических романах и рассказах «писал о том, во что верил, о будущем, которое казалось достижимым <…> Разумеется, литература не знает смягчающих обстоятельств, и если кто-то вел себя глуповато, это не прибавляет чести ни ему, ни его произведению. Не остается ничего другого, как учиться на собственных ошибках и не повторять их». Этот текст частично перепечатала варшавская «Культура» – очевидно, в рамках неутихающей кампании по дискредитации все тех же диссидентов, которые когда-то были сталинистами[1138]. Лем обратился к тем годам, возможно, еще и потому, что в «Фиаско» использовал фрагмент из рассказа «Хрустальный шар»: о том, как конкистадоры наткнулись на термитники и сгинули в погоне за золотом. Постфактум можно было это воспринять как намек на концовку романа, где воскрешенный Пиркс обнаружил на Квинте нечто похожее и тоже погиб. Но думал ли Лем об этом уже тогда? Ведь он сам признавался, что финал застал его врасплох. Канделю в сентябре 1985 года Лем написал, что ввел в роман фрагмент из рассказа для иллюстрации неудачи тяжелого похода[1139]. Но почему именно из «Хрустального шара»? Неужто Лем не мог выбрать для этого какое-нибудь известное произведение другого автора?