Одним из немногих друзей Лемов в Вене был польский священник Станислав Клюз – бывший иезуит, выпускник филфака Ягеллонского университета, одно время активно публиковавшийся в «Тыгоднике повшехном». В австрийской столице он жил уже двадцать лет, возглавляя духовную миссию при одном из вузов. Благодаря его посредничеству в 1985 году в Вену сумела приехать Янина Вечерская, чьими статьями о собственном творчестве восторгался Лем. Она прочла в Венской литературной академии доклад о теологических аспектах прозы польского фантаста[1150]. Знаменательная тема! Хотя Лем и оставался атеистом, в его произведениях то и дело звучала католическая нота. Иногда это казалось даже неуместным – например, в «Фиаско» одним из членов межзвездной экспедиции необъяснимым образом выступает нунций Святого престола. Сам Лем говорил, что придумал этого персонажа под впечатлением от романа Барона Корво (Фредерика Рольфа) «Адриан Седьмой»[1151]. Но зачем экипажу, отправленному для установления контакта, нужен представитель Ватикана? Судя по всему, нунций как выразитель новозаветной морали понадобился Лему для противопоставления неумолимо рациональному бортовому компьютеру, красноречиво названному GOD (БОГ), чья стратегия, безукоризненно следующая теории игр, доводит мирную экспедицию до массового истребления аборигенов. Вообще роман битком набит аллюзиями на религию – не только христианскую (ангел-благовестник Гавриил, Всемирный потоп, огненный дождь над Содомом и Гоморрой), но и античную (миф об Орфее и Эвридике). «Теологичность» творчества Лема отметил и Сымотюк, когда стал анализировать сборник 1988 года «Темнота и плесень» (не подозревая, видимо, что он состоит из ранних рассказов). «Мышление Лема являет собой замкнутый круг „антитеологического“ воображения, не вырвавшегося из пространства теологии» (в том смысле, что каждое отдельное бытие человека или вещи способно формировать нечто большее, чем оно есть, а совокупность таких бытий формирует что-то совершенно иное – как компьютер не сводится к набору деталей, из которых он состоит. Отсюда легко перекинуть мостик к сверхразуму – вот и «теологичность»)[1152]. С Сымотюком не согласился 29-летний журналист Кшиштоф Копка, который выпустил в конце мая 1987 года большой материал о взглядах Лема на науку, сделав вывод, противоположный и позиции философа, и старому выводу Климовича с Жукровским: «У Лема нет познавательного оптимизма восемнадцатого века, он не верит в утопию, его рационализм осознает, что опирается на нечто, уже не являющееся рациональным, а его скептицизм жаждет недостижимого, ибо несуществующего, – Абсолюта»[1153]. Вот он, эффект псевдопублицистики Лема 1970–1980-х!