Несмотря на все это, в конце марта 1988 года Лем прислал Щепаньскому грустное письмо, полное «кадаврических» (как выразился последний) настроений[1187]. Однако уже 31 марта Лемы прибыли в Краков. «Сташек без зубов, но болтливый, как встарь. Они решили вернуться в Польшу окончательно», – сообщил Щепаньский[1188]. Решили, но пока не вернулись. В июле – августе Лемы снова побывали на родине, причем приехали 4 июля, в очередную годовщину независимости США. Щепаньский в этот день был на приеме в американском консульстве (еще один знак новой оттепели) и записал в дневнике: «Американцы в угрюмом настроении из-за уничтожения иранского пассажирского самолета. Слишком уж это похоже на ситуацию с корейским „Боингом“, из которой они извлекли столько выгоды»[1189]. Католический писатель по-прежнему взирал на мир с трезвой отстраненностью, в отличие от своего увлекающегося и эмоционального приятеля-фантаста с его верой сначала в коммунизм, а потом в антикоммунизм.
В апреле Лем написал новую статью для парижской «Культуры» «Факты, домыслы, ожидания». В ней на примере дискуссии вокруг статьи Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» он осветил ситуацию в советской прессе, отметив парадоксальный факт: свобода слова в СССР насаждается директивно, то есть методами несвободного государства. Лем также обратил внимание на то, что польская пресса словно набрала воды в рот и если публикует что-то о Советском Союзе, то лишь негатив, тем самым как бы обеляя режим Ярузельского. Таким образом, советская пресса оказалась куда более разнообразной и открытой, чем польская, которая до сих пор не может прийти в себя после военного положения, нанесшего (по Лему) такой же ущерб польской культуре, как нацистская оккупация (разве что немцы убивали, а коммунисты выгоняли с работы и из страны). Несколько удивил Лема планируемый вывод советских войск из Афганистана, хотя еще недавно Москва всерьез собиралась усмирять страну, для чего якобы даже начала вывоз афганских детей, дабы превратить их в верных слуг режима. По мнению Лема, склонить Горбачева к уходу из Афганистана могла экономическая ситуация, в частности огромные (до трети бюджета) расходы на армию и вооружения, о чем прежде, как выяснилось, не имело представления даже ЦРУ, чьи оценки почти в три раза завышали предполагаемый уровень жизни в СССР[1190].
В то время поднялось бурление среди польских писателей, которые требовали от властей разрешить Пен-клубу действовать на прежних условиях, ибо с 1982 года за работой этой организации надзирал комиссар. Власти не отказывали, но настаивали на том, чтобы ввести в правление нескольких партийных писателей. Однако председатель Пен-клуба Юлиуш Жулавский (согнанный с этой должности в 1981 году) допускал лишь тайные перевыборы. Лем занимал по этому вопросу крайне жесткую позицию, отвергая какие-либо переговоры с властями, причем единственный высказывал свое мнение громко – остальные предпочитали отмалчиваться. Член Пен-клуба и тайный сотрудник госбезопасности Вацлав Садковский (тот самый, что когда-то в «Трыбуне люду» громил «Диалоги») обсуждал ситуацию с самим премьером Мечиславом Раковским (!), предложив в новые председатели Лема. Раковский согласился, уверенный, что литераторы сделают, как им велит власть, но на тайных выборах члены Пен-клуба внезапно просто переизбрали старое руководство во главе с Жулавским[1191]. А в мае следующего года писатели еще и возродили старый СПЛ, выбрав председателем Щепаньского (билет № 1 вручили Милошу). Но поскольку в Польше уже существовал один СПЛ (возглавляемый Жукровским, которого вскоре сменил Кунцевич – большой ценитель творчества Лема), то параллельную структуру назвали Объединением польских литераторов. Так в Польше возникли две писательские организации, существующие по сей день.