Раковский возглавил правительство в конце сентября 1988 года. В это время на фоне массовых протестов, вызванных очередным повышением цен, вовсю шла подготовка к переговорам между властями и «Солидарностью». Ярузельский стремился к тому, чтобы встроить часть оппозиции в систему и таким образом разделить ответственность за непопулярные меры правительства с теми, кто правительство критиковал. Обстановка была накаленная. Мало того что страна была охвачена выступлениями, а прилавки по-прежнему оставались пустыми, так еще и продолжались таинственные смерти оппозиционеров: 11 июля 1988 года умер после избиения неизвестными маститый 69-летний социолог Ян Стшелецкий (бывший социалист и участник Варшавского восстания); в конце января 1989 года погибли капеллан белостокской «Солидарности», ксёндз Станислав Суховолец, и ксёндз Стефан Недзеляк – духовный опекун только что образованного при участии Анджея Вайды объединения «Катынская семья Варшавы»; в июле 1989 года был убит еще один близкий оппозиции священник – Сильвестр Зых, – причем телевидение с подачи Урбана распространило информацию, будто ксёндз умер с перепоя. Убийцами Стшелецкого оказались обычные грабители, в других случаях виновных не нашли, но диссиденты, хорошо знакомые с методами работы госбезопасности, не могли всякий раз не подозревать руку спецслужб, из-за чего атмосфера в обществе была предгрозовой.

В начале декабря 1988 года в Польшу приехал Колаковский, который выступил в Варшавском университете, в Пен-клубе и в столичном храме Святой Фаустины на собрании, где был образован Гражданский комитет при Лехе Валенсе. Обо всем этом информировала центральная пресса, что не помешало МВД вызвать философа на допрос под угрозой высылки из страны. Список претензий к Колаковскому включал публичные выступления (а ведь философ приехал с частным визитом); переход в британское гражданство; оскорбление «Трыбуны люду» («все та же старая мякина», как выразился Колаковский); наконец, участие в «нелегальном собрании в костеле».

– Какое же нелегальное, если о нем сообщили в прессе? – удивился философ.

– В сегодняшней Польше не ясна граница между легальным и нелегальным, – ответил сотрудник госбезопасности.

Ворошильский, услышав эту странную историю, вспомнил анекдот Франца Фишера (завсегдатая варшавских кафе в довоенной Польше, ставшего героем фольклора и прототипом пана Кляксы) о том, как однажды царь удостоил аудиенции шляхту из-под Ломжи, а потом казаки ее высекли, «чтобы поляки не возомнили о себе невесть что»[1192].

Лемы вернулись на родину в конце ноября 1988 года. Почти сразу писатель объявил сбор подписей с требованием допустить к будущим парламентским выборам любого, кто наберет не менее 1 % подписей избирателей. Сидевший до сих пор тише воды ниже травы, он вдруг оказался одним из инициаторов демократических перемен, действуя с таким же задором, с каким когда-то проповедовал коммунизм. Среди прочих воззвание подписал экономист Лешек Бальцерович, который всего через год начнет внедрять в стране рыночную экономику методом «шоковой терапии»[1193]. Но судьба страны решалась не петициями, а переговорами за круглым столом, которые длились с февраля по апрель 1989 года.