Так и надо, сомневаться во всем, особенно же полезны человеку его колебания веры: возвращение к Богу всегда так хорошо!

Июнь 

Июнь 

1 Июня. Троица. Москва.

Рано утром прошел дождь. У нас в доме живут люди, которые за нас молятся, и в праздник мы это чувствуем.

Заседание с чтением моего доклада не состоялось, доклад передал Лоцманову и побеседовал с ним в кабинете. Он рассказывал, что еще мальчиком (ему теперь 41 г.) «напал» на мои книги и сделался моим учеником, а когда в Моссовете стали выбирать в председатели охраны природы подходящего человека, то Лоцманов предложил меня.

Появился в Москве С.И. Аникин, спасавший нас во время эвакуации. Мы его встречаем сегодня с честью и благодарностью: тоже, как и Лоцманов, мой «культурный читатель», о котором говорят: конечно, он человек партийный, но...

На пути в Моссовет подхватила меня под руку Раиса. Ляля говорит: – Я не знаю, чего она от нас хочет.

Со мной она ужасно кокетничает, и меня это немного забавляет: мне же все-таки скоро будет 75 лет, а она женщина красивая, талантливая и ужасно похожа на трясогузку.

Начало статьи в охотничий сборник: Первым моим охотничьим оружием была «шибалка»: так почему-то назывался у нас кривой сук вроде бумеранга. <Приписка: Шибалка от «подшибать».> Однажды этой шибалкой я подбил молодого вялого галчонка, и он попал мне в руки. Он был в таком состоянии, что какое положение ни придашь ему, в таком он и остается. Это меня смутило, потому что было против всякого охотничьего естества, в котором одно живое существо убегает, а другое его догоняет. Что

527

тут делать! Я взял галчонка и посадил его на сук липы. После обеда посмотрел – сидит! После чая посмотрел – сидит! после ужина – сидит! Вероятно, я очень мучился за галчонка этого ночью, если через всю свою жизнь, как через тысячу лет, пронес это воспоминание. Утром я встал, поглядел туда – галчонок лежит на земле мертвый. Я со слезами вырыл ямку и похоронил галчонка, но охотиться не перестал и до сих пор охочусь, сочувствуя всякой симпатичной живой твари нисколько не меньше, чем те, кто сам не охотится, но охотно кушает дичь в жареном виде. И всю-то, всю-то жизнь я, как охотник, слышу от этих лицемерных людей одни и те же слова: – Как вам не стыдно охотиться и убивать. – И всю жизнь я отвечаю одни и те же слова: – Как вам не стыдно кушать то, что для вас убивают.

Дело в том, что моралисты обыкновенно не обладают охотничьим чувством, и я знаю из них только одного Льва Толстого, который как моралист проповедовал вегетарианство, а как охотник бил зайцев до глубокой старости (см. дневник С.А. Толстой). Но Л. Толстой нам тоже не пример: мы все знаем так хорошо, что Толстой-моралист и Толстой писатель-охотник – это два разных человека. Каким же образом педагогически разрешить это невозможное противоречие?