...Об игре Стрельцова пяткой написаны чуть ли не тома. Я же попробую передать собственное, непосредственное впечатление. Просматривая очередной фильм об Эдуарде Анатольевиче, вдруг, честно признаюсь, оторопел. Когда он ту фирменную «пятку» продемонстрировал. Так как футбол смотрю часто — повидал массу разных исполнений и исполнителей. И скажу следующее: процентов на семьдесят я, зритель, предвижу будущее телодвижение игрока. В принципе, и сам футболист недвусмысленно транслирует всем: сейчас вы увидите суперприём! Исполняется... ну, не впервые, конечно, но я так его представлю, что забудете моих предшественников! Затем следует всем видимый замах и пас — вправду пяткой — на радость комментаторам и части публики. Как же, человек сделал это? Сыграл, значит, по-стрельцовски. Есть, правда, и другой вариант: крайнего нападающего подзажали в углу поля, и он вынужден с отчаяния, будто копытом, отбросить мяч назад. Ничего, его тоже похвалят: не уступил в борьбе. И опять иногда Эдуарда Анатольевича вспомнят всуе.

А вспоминать надобно вовсе не всегда. Так как у Стрельцова выходило абсолютно по-другому. Мне, когда я смотрел на тот удар, вообще показалось, что он собирается бить с носка. Или пасовать. Как вдруг стопа непостижимо миновала мяч, и последовало незаметное, эфемерное касание. Его и ударом не назовёшь в полной мере. Мяч вот только полетел по неожиданной траектории — не совсем, кстати, назад, где-то, отчасти, и вбок.

После, когда я наблюдал за выполнением Стрельцовым этого действительно изысканного приёма в иных, международных, встречах (записей мало, но они есть), то сделал несложный вывод: каждый удар пяткой был особенным, каждый — с одним, присущим конкретно ему замыслом. Мог быть и пас на выход партнёру, и подключение нового игрока в атаку, и передача «с условием»: нужно отдать обратно — он, Стрельцов, уже стартует...

Что и называется техникой. Которая «дружит» с потрясающим тактическим мышлением. Это мы с вами «видим поле», а по телевизору или даже на стадионе кричим: «Отдай вправо, отдай влево!» Толку вот от нас нет никакого. Настоящее же «видение» всегда связано с возможностью исполнения приёма. Эдуард Анатольевич обладал такой возможностью в полной мере. А если добавить никуда не пропавшую пробивную мощь, то перед нами предстаёт мастер высочайшей футбольной квалификации.

А как же с пресловутой темой одиночества, которое, по словам наблюдателей, испытывал Стрельцов в «Торпедо» к концу 1966 года? Неужели Владимир Щербаков, или юный тогда Геннадий Шалимов, или, наоборот, поигравший Владимир Михайлов не пытались нащупать, а скорее — сохранить игровые связи с бесспорным торпедовским премьером? Безусловно, пытались. И желали лучшего. Однако желание не всегда сочетается с непреклонной действительностью. Крепкие, способные, нормальные игроки высшего дивизиона понимали, как доктор Борменталь у М. А. Булгакова в «Собачьем сердце», что Стрельцов, вроде профессора Преображенского, — величина «мирового значения». Но, похоже, осознавали, вместе с тем же Борменталем, что им-то «где уж...». Ясно как день, Эдуард Анатольевич не возносился и не зазнавался — его и рассердить-то мог лишь грубый, болезненный удар во время игры. А только незачем отрицать (если и свидетельств достаточно): партнёры к финишу сезона на какой-то момент вовсе утеряли связь с лидером собственного нападения.