– Я готов ответить на ваши вопросы.
Наступила многозначительная пауза. Обступившие нас журналисты моментально оценили значение происходящего. До этого момента советские представители категорически отказывались вступать в полемику с эмигрантами – все мы считались предателями родины, находящимися на службе у ЦРУ.
Я достал из кармана свою записку и молча протянул Дубинину.
– Я слышал об этих случаях, но не знаю подробностей. Прежде чем я смогу ответить вам по существу, мне нужно навести справки.
Мы смотрели на него, разинув рот. Дубинин, довольный произведенным впечатлением, продолжал вполне миролюбивым тоном:
– Я буду рад возможности обсудить это с вами. Приходите на следующей неделе ко мне в посольство, и мы поговорим.
Первой от шока оправилась Люда Алексеева.
– Господин посол, – сказала она. – Если вы серьезно, то мы готовы приехать к вам в любое время и предоставить вам всю информацию. Только хочу заметить, что если это затянется надолго, то Марченко может умереть в тюрьме, что не пойдет на пользу престижу СССР[61].
– В СССР 11 тысяч отказников, – добавил Саша Слепак.
– И сотни политзаключенных, – сказала Люда.
– Я же сказал, что мы готовы обсуждать эти вопросы. А вам советую с доверием отнестись к нашему новому курсу. Посмотрите на наше руководство – молодое, динамичное, интеллектуальное. А вы по-прежнему стремитесь все и вся обличать, застыли, можно сказать, на старых позициях.
Наша дискуссия, к вящему удовольствию столпившихся вокруг журналистов, продолжалась около 30 минут, вплоть до объявления посадки.
– Выпустите Сахарова из Горького, – сказал я напоследок. – И тогда вам поверят.
Прощаясь с Сашей и Людой в аэропорту Кеннеди, мы договорились на следующей неделе съездить к Дубинину. Наутро в газетах появились сообщения о наших «беспрецедентных» переговорах над Атлантикой. Но в посольство я так и не попал – на следующий день отпустили моего отца.