Отделение инфекции ран Института хирургии располагалось в двухэтажном особняке XVIII века, через двор от главного здания. Лестничная клетка, ведущая к парадному входу, была слишком узкой, чтобы пропустить носилки, и поэтому меня выносили в коляске. И вот я снаружи – в первый раз на воздухе за несколько недель, и мою коляску опускают на небольшое крыльцо. Прощальная сцена запомнилась мне нереальной и торжественной, как финал героической оперы: бронзовая статуя основателя больницы посреди двора; черная „Чайка” и белая „Скорая помощь” под углом к памятнику; зрители полукругом на заднем плане, а перед ступеньками – основные действующие лица: доктор Хаммер в черном, профессор Кузин в белом и моя дочь Ольга с девочками, взбегающая вверх по ступеням, где я сижу в коляске, в окружении санитаров, словно патриарх.

По дороге в аэропорт жена называет мне улицы, но я не чувствую ни горя, ни радости от того, что покидаю город, где прожил всю жизнь. Я вспоминаю, как провожал по этим улицам сына 11 лет назад и как сломалось такси и он чуть не опоздал на самолет. То, что я уезжаю навсегда, регистрируется в сознании лишь тогда, когда посреди пустого летного поля пограничник шлепает в наши паспорта штамп на капоте „Чайки”, подъехавшей прямо к самолету доктора Хаммера…»