– Об этом мы тоже думали, – ответил отец. – Сестра Люка против.

Я вздохнула.

В комнате что-то происходило, но я не могла понять, что именно. Отец Люка стал двигаться быстрее, словно перемещаясь по рингу. Он швырнул рулетку на пол и посмотрел в окно, за которым виднелась река.

– Нам нужно что-то придумать.

Я поняла, что́ сейчас произойдет, и тихо сказала:

– Нет.

– Парни, – крикнул отец Люка, – а ну-ка постройте запруду на реке.

Дело было в конце октября. Воды была ледяная.

– Вы не обязаны этого делать, – сказала я. Но у родственников Люка были свои представления о вере.

Они все тут же выскочили на улицу и стали скатывать камни в реку. Отец с братом несли Люка на руках, а за ними плелись мать со священником. Я умоляюще взглянула на мать Люка. Она закрыла глаза и продолжила свой путь к реке. Парни по грудь забрались в ледяную воду, чтобы достроить запруду.

– Я не могу на это смотреть, – сказала я. Над нашими головами каркали арканзасские вороны. – Не могу.

Но я все равно смотрела. Чувствовала, что так надо.

– Люк, поскольку ты раскаялся в своих грехах, – произнес священник, – и поскольку ты желаешь креститься во имя Иисуса, я крещу тебя во имя Иисуса Христа, дабы тебе отпущены были грехи твои и дабы ты получил дар Святого Духа.

Зажав Люку нос, брат с отцом погрузили его под воду. Я отвернулась, не в силах смотреть, как холодная темная вода накрывает живое тело.

Нужно было уходить. Я направилась к машине. За моей спиной слышались возгласы священника:

– Во имя Иисуса!

Родители Люка были добрыми людьми. Но иногда даже добрые люди совершают необъяснимые поступки. Я проехала мимо акации. Она вся была коричневого цвета: листья облетели, и на ветках остались лишь скрюченные стручки с семенами, которые провисят всю зиму.

В следующее воскресенье мне сообщили, что Люк в больнице. Я зашла к нему в палату и поняла, что ему остались считаные часы. Мать держала в руках миску овсянки и пыталась накормить сына так, как делала это на протяжении последних шести недель.

– Вот, Люк, – говорила она. – Возьми немного. Поешь, Люк.

Я ходила вокруг койки Люка, и постепенно его мать перешла на крик: «ЕШЬ, ЛЮК. ЕШЬ. ЕШЬ». Она всегда мужественно переносила все трудности, но теперь из ее глаз текли слезы, которых был достоин только сын. Бывают люди, которые плачут напоказ, но мать Люка хотела, чтобы ее слезы увидел только он. Я осторожно взяла у нее из рук миску с ложкой и нежно погладила ее по спине. Она обмякла в моих руках.