Приход большевиков к власти в России изменил многое в самих большевиках. Постоянно и сознательно ориентируясь на прецедент Парижской Коммуны в Париже в 1871 году[921], возникшей на политических развалинах Франции, терпящей поражение от Пруссии во франко-прусской войне 1870–1871, Ленин потому и стремился заключить Брестский мир с Германией, чтобы избежать повторения коллизии 1871 года. Французский образец (в котором русские видели и общий сценарий 1917 года) показывал, что военное поражение привело к низложению императора Наполеона III и созданию Правительства национальной обороны, которое 26 февраля 1871 г. подписало предварительный мирный договор, а 10 мая — окончательный мир. Тем временем, в дни переговорного процесса, в Париже 18 марта 1871 г. пришла к власти революционная коалиция Парижской коммуны, которая, однако, пала жертвой мирного договора антиреволюционного правительства с немцами и была последовательно уничтожена им уже к 28 мая. Ясно, что в условиях России 1917–1918 гг. существовала теоретическая возможность такого же сценария, когда власть авторов Октябрьского переворота точно так же не распространялась на всю страну, которая продолжала оставаться в состоянии войны с Германией. Вероятно, именно эту возможность риторически имел в виду и косвенно упоминал Сталин в своём тосте «за великий русский народ» 24 мая 1945, в котором, согласно стенограмме, сказал: «Какой-нибудь другой народ [в 1941 г. — М. К.] мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду. Но русский народ на это не пошёл, русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству».

В такой ситуации первоначальный расчёт большевиков на мировую революцию, то есть революцию прежде всего в Германии, явно конфликтовал с «парижским сценарием»: Германия была вольна не только расчленять Россию, ставя под свой контроль Прибалтику, Украину, Закавказье, но и выбирать себе того, кто согласится представлять центральную власть на сепаратных переговорах с Берлином. Ленин писал в начале января 1918 года, уже отходя от первых деклараций о революционной войне: «если бы германская революция вспыхнула и победила в ближайшие три — четыре месяца, тогда, может быть, тактика немедленной революционной войны не погубила бы нашей социалистической революции. Если же германская революция в ближайшие месяцы не наступит, то ход событий, при продолжении войны, будет неизбежно такой, что сильнейшие поражения заставят Россию заключить ещё более невыгодный сепаратный мир, причём мир этот будет заключен не социалистическим правительством, а каким-либо другим»[922]. Есть своя скрытая, но фундаментальная логика в том, что большевики — поголовно сторонники именно мировой коммунистической революции без национальных границ и экономик (народных хозяйств), суверенных государств и отдельных государств вообще — на пути к власти сделали одним из своих главных лозунгов (в целом глубоко чуждым солдатам, рабочим и крестьянам) требование «мира без аннексий и контрибуций». И главное противоречие не в том, что в результате Брест-Литовского мира они согласились на аннексии и контрибуции за счёт России, а в том, что этот лозунг исходил из неприкосновенности именно национальных границ и хозяйств. И Парижская Коммуна учила управлению именно национальным государством и внешней политикой. И оставалось лишь создать из остатков России национальное государство. За утверждением «мира без аннексий» в послевоенном урегулировании для Ленина скрывался отнюдь не отказ от территориальных приращений по итогам войны, как это могло показаться тому, кто следует за обычным значением слова. За ним стояло ещё довоенное, исторически давнее и вполне принципиальное разрушение территориальной целостности России, главным этнополитическим содержанием которой Ленин, как известно, считал этнографическую территорию одних лишь великороссов. В программе для Брестских переговоров Ленин писал: