«Понятие аннексии: (…) аннексией объявляется всякая территория, население которой в течение последних десятилетий (со второй половины XIX века) выражало недовольство присоединением её территории к другому государству, или её положением в государстве, — все равно, выражалось ли это недовольство в литературе, в решениях сеймов…, вызванных национальным движением этих территорий»[923].
И это значит, что все территориальные уступки большевиков Германии были не уступками, а исполнением программных требований о расчленении России в интересах сколь бы умозрительно не обнаруженных националистических сил и их территориальных предположений. Непрерывно маневрируя в идейном русле и меняя лозунги, в записях 21–24 декабря 1917 г. Ленин отметил, детализируя контекст и главный замысел шедших тогда в Бресте мирных переговоров с Германией, показывая резкую смену приоритетов и прямую связь социализма в России как начала её революционной войны на Западе:
«Переход революционных интернационалистов к „оборончеству“… Революционная фраза и революционный долг в вопросе о революционной войне… Как надо „подготовить“ революционную войну?.. Революционная война держащего власть пролетариата может быть лишь война за упрочившийся социализм… Сначала победить буржуазию в России, потом воевать с буржуазией внешней, заграничной, чужестранной… „Выигрыш времени“ = сепаратный мир (до общеевропейской революции)»[924].
Позже, агитируя свою партию за подписание Брестского мира, Ленин не раз говорил ей о том, что боеспособной армии в их распоряжении нет и потому сопротивляться Германии нечем. Ему никто не напоминал, как ещё недавно, в конце декабря 1917 года, большевиками во главе с Лениным громогласно создавалась «социалистическая армия» и как она уже отправлялась на фронт, напутствуемая Лениным на гораздо более масштабные дела — «бороться за торжество русской революции, за торжество великих её лозунгов не только в нашей земле, но и среди народов всего мира… мы — сила, способная победить все преграды на пути мировой революции… мы скоро не будем одиноки, в нашу армию вольются пролетарские силы других стран»[925].
Более того: Ленин сам точно помнил даже дату своего «обещания» от октября 1915: «подготовить и повести революционную войну (…) поднимать на восстание все ныне угнетённые великороссами народы, все колонии и зависимые страны Азии (Индию, Китай, Персию и пр.), а также — и в первую голову — (…) социалистический пролетариат Европы против его правительств» — «долг наш был готовить к революционной войне»[926]. Именно здесь, аргументируя необходимость сепаратного (от союзных России Франции и Англии, по плану становящейся объектом революционной войны[927] в Индии и Персии) мира с Германией, 8–11 января (старого стиля) 1918 г. Ленин отмечает: «мы, большевики, все стали теперь оборонцами»[928]. Этот момент примерки к революционной России роли (дополнительного для возможной революционной Германии) источника сил для революционной войны по образцу революционных войн Франции конца XVIII века был короток, но пришёлся точно на момент политического создания Красной Армии, идеологической санкцией которой было «всенародное вооружение», чтобы «послужить поддержкой для грядущей социалистической революции в Европе» (Декрет СНК РСФСР от 15 января 1918 г.).