Вот и закопали «ероев» под ревущие звуки «Интернационала», нестройные залпы красногвардейцев и под несколько очередей из матросского пулемета Кольта. Выпили водку из нескольких бутылей, поднесли и «гробокопателям», и под звуки развеселой «Марсельезы» отправились на новые грабительские подвиги в беззащитном богатом городе. Разошлись и «глазельщики». Я подошел к молча работавшим лопатами.

Прапорщик, не глядя на меня, тихо сказал:

– Иди, Боря, в сторожку, что у ворот, и подожди. Я сейчас приду.

В просторной сторожке было тепло, стояло два топчана, большой простой стол, две длинные скамьи, несколько табуреток. Рядом со сторожкой был сарай, в его открытые ворота виднелись лопаты, тачка, поливалка, какие-то бочки и другие инструменты.

Через несколько минут пришли Митрофаныч (буду его так звать) и прапорщик. Митрофаныч, улыбаясь, поздоровался со мной, потрепал по голове, спросил, похоронен ли кто из моих родственников здесь. Я ответил – бабушка и старший брат. Он спросил мою фамилию и сказал:

– Знаю, знаю, на втором участке справа от главной дороги.

Я ответил утвердительно.

Старик взял метлу, стоявшую в углу, и вышел. Через окно я видел, как он стал подметать снег у сторожки.

Стуконожка сел на табурет, положил свою ушанку на скамью и посмотрел на меня так, что я этого взгляда до сих пор не забыл.

– Слушай, Боря. Я тебя знаю как хорошего, все понимающего мальчика. Я знаю всю твою семью, которая к нам так хорошо отнеслась. Мы этого не забудем. Но мы не хотели всех вас подвести и потому ушли. Пока мы здесь. Теперь от тебя очень много зависит. Ты никому не должен говорить, что видел нас тут. Обещаешь?

Я только и мог сказать: «Да». Глядя на него, я чувствовал страшную неловкость и даже какую-то виновность в том, что вот, совершенно случайно, из-за этих паршивых «ероев», я обнаружил их здесь. В то же время в глубине моей души я чувствовал какую-то маленькую обиду – ну зачем он мне это говорит? Ведь я и сам знаю, что это военная тайна.

И видно, зная и помня мою страсть ко всему военному, он вдруг сказал то, о чем я только сейчас подумал:

– Это военная тайна…

Я оторопел. Видно, вид у меня был здорово нуждающийся в снисхождении, потому что он, улыбаясь, взяв мои руки в свои, сказал:

– Ну, ну, я знаю, ты ведь сам совсем военный, я тебе верю. Ну давай вот перекрестимся перед образом в знак нашей дружбы.

Мы оба встали лицом к потемневшему лику Николая Чудотворца и стали креститься. Крестясь, я думал, что никогда никому, даже если меня будут мучить, не скажу… и вспомнил. Как-то, еще до семнадцатого года, я видел кинокартину, называлась она, кажется, «Гусары смерти». Там был кадр. «Гусары смерти» по одному входят в очень мрачное помещение. На стене черное знамя с изображением черепа с костями, под ним стол, за которым сидело несколько офицеров в черных мундирах. Надпись гласила, что входящий, поднимая руку, давал клятву, что-то вроде – умереть, но не отступить и не покрыть бесчестием мундир своего полка гусаров смерти. Затем целовал клинок сабли, целовал край знамени и уходил. Тогда на меня это произвело сильное впечатление, и, конечно, я мечтал быть гусаром смерти. А сейчас, со слезами умиления на глазах, я, повернувшись к Стуконожке, был готов дать любую клятву верности. Но у меня вдруг мелькнула мысль – никому-то никому, но папе-то ведь надо сказать. И я спросил: