На следующий, пятый день мне предложили выйти на прогулку во внутренний, третий двор; здесь уже прогуливались арестованные по делу генерала Корнилова: генерал Масловский, генкварфронта; Генерального штаба полковник Шатилов, его помощник; Генерального штаба подполковник Запольский, из разведывательного отделения управления генквара; полковник гренадерского, если не ошибаюсь, Тифлисского полка и какой-то штатский, пытавшийся ввязаться в разговор и возмущавшийся действиями правительства. Все его поведение внушало ощущение провокатора, и на последующих прогулках его уже не было.

На следующий, шестой день не было Генерального штаба полковника Шатилова, как потом оказалось, освобожденного на шестой день; на восьмой день отсутствовали подполковник Запольский и гренадерский полковник, на девятый – генерал Масловский, а на одиннадцатый вечером выпустили меня. Освобожден я был после 10 часов вечера и, выйдя из ворот тюрьмы, прошел достаточно длинный участок до встречного извозчика, неся походную кровать.

В оперативное отделение штаба я, конечно, не вернулся, а получил предписание отправиться в штаб 2-й Кавказской казачьей дивизии на должность старшего адъютанта штаба дивизии. Между прочим, отобранный при аресте револьвер – наган бельгийской марки – я, конечно, не получил, кто-то его прикарманил, и после хлопот я получил из арсенала взамен среднего калибра маузер. 2-я Кавказская казачья дивизия находилась на фронте в районе озера Ван, куда я через три дня и выбыл. Генерал-квартирмейстер генерал Масловский получил 39-ю пехотную дивизию – в Эрзинджане.

Прибыв в село Алашкерт, я нашел штаб своей дивизии и вступил, ввиду отсутствия начальника штаба, во временное исполнение должности начальника штаба. Оказалось, что дивизия отзывалась на Северный Кавказ: два полка – 2-й Черноморский и 2-й Лабинский – на Кубань, а два Терских к себе на Терек. Штаб дивизии направлялся в город Екатеринодар. Начальник дивизии генерал-майор Кулебякин[150], командир бригады полковник Белый, старший адъютант по хозяйственной части есаул Мудрый и сотник Мяч составляли вместе со мной штаб дивизии.

Жизнь в Екатеринодаре, столице края, находилась на грани старого спокойного казачьего быта и новых революционных веяний, врывавшихся в этот уклад, грозя разнести столетиями установившийся порядок. Кубанский атаман и Рада надеялись, что, опираясь на отозванные с фронта части, отстоят край от разложения. Между тем полки, прибывающие с фронта, распылялись по станицам и выходили из рук своих командиров; в некоторых частях – к примеру, в Майкопском отделе – наблюдались уже случаи сведения счетов за обиды на фронте; в общем, штаб дивизии существовал, а частей, боевых единиц не было – они растворились в море казачества, решившего, что дела российские их не касаются и что никто не хочет и не посмеет посягнуть на их земли и порядки с их историческими вольностями: «Наше дело сторона, пусть москали сами налаживают свои дела», – так думали казаки, распыляясь по станицам и хуторам.