Приехав, я прошел в район расположения штаба и спросил первого встречного солдата, как пройти к генералу, у которого, по моим сведениям, продается лошадь; он мне указал станционное здание, занимаемое штабом. Я поднялся по лестнице и очутился лицом к лицу с начальником штаба Генерального штаба полковником де Роберти. Несмотря на мой камуфляж, он меня узнал и провел к генералу Масловскому, которому я и предложил уехать со мной в Екатеринодар. Однако мой план не был принят, так как генерал не хотел своим бегством навлечь репрессии на остающихся чинов штаба. Меня переодели в форму одного из адъютантов, и после обеда, вечером мы отправились на вечеринку, устроенную нарождающейся революционной властью в одном из железнодорожных помещений, и я мог наблюдать, как отплясывали будущие комиссары на этой танцульке. Оставаться после отказа от моего плана отъезда с отходящим на Екатеринодар поездом мне не было смысла, да, пожалуй, было и небезопасно, и я, пользуясь праздничной кутерьмой, вновь переоделся и с отходящим на Екатеринодар поездом выехал обратно. Прибыв на станцию Кореновскую, я вышел и прошел к командующему 2-м Черноморским полком войсковому старшине Бабиеву, чтобы договориться с ним на случай, если генерал Масловский вынужден будет все же бежать, – чтобы патрули из Черноморского полка его приняли.

Дом генерал-лейтенанта Бабиева[151], отца войскового старшины, – типичный дом зажиточного кубанского казака. За ужином малороссийская колбаса, соленья, горячие закуски под «горилку» и «кахетинское» как-то не вязались с разговором на тревожные вопросы, и казалось, что все войдет в привычную колею. Старик – отец молодого командующего полком и будущего героя Кубани – командовал на войне дивизией и имел орден Святого Георгия 4-й степени.

Обсудив возможную помощь генералу Масловскому на случай, если он выйдет в район Черноморского полка, и переночевав у Бабиевых, я утром 25 декабря выехал в Екатеринодар и долго не мог забыть эту ночевку на шкуре медведя в гостеприимном доме в Кореновской. Полковнику Лесевицкому я по приезде доложил данные, полученные от генерала Масловского, и мы начали готовиться к неизбежной операции на линии Тихорецкая – Кавказская.

В первых числах января 1918 года обозначилось движение красных от линии Владикавказской железной дороги на Екатеринодар; к счастью, наш отряд полковника Лесевицкого уже был готов, и мы, совместно с полковником Покровским, могли уже дать им отпор.

Ночью отряд погрузился на станции Екатеринодар и двумя эшелонами двинулся к станции Лабинской, куда и прибыл к утру следующего дня без каких-либо затруднений. После выгрузки и занятия выдвинутыми в сторону станции Тихорецкой передовыми заставами подступов к нашей станции я, проходя через станционный вокзал, заметил, что у буфета группа офицеров из состава отряда толпятся, пьют водку и, должно быть, и вино, а между тем в наших передовых отрядах завязалась перестрелка. Считая, что не время пить, когда начинается бой, я, проходя, попросил прекратить это занятие, но, возвращаясь от начальника отряда, я увидел, что мое напоминание не принято к исполнению. Я повернулся и доложил начальнику отряда об этом безобразии. Увидя вышедшего полковника Лесевицкого, выпиваки быстро спрятали свои рюмки и стаканы, пытаясь, как школьники, прикрыть свои проказы, а на вопрос ответили, что они не пили, а лишь закусывали. Как это ни было неприятно, но я был вынужден опровергнуть это оправдание, указав, к их конфузу, на вещественное доказательство – рюмки за буфетом. К вящему своему удивлению, я среди выпивак узнал полковника Л-ма, бывшего воспитателем в бытность мою кадетом. К его конфузу я подошел к нему, представился и напомнил о прошлом – так роли переменились.