Сцена пира в подвале завершает первую часть «Блуждающего времени», чтобы вторая началась с символического воскресения – естественно, тоже носящего сатанинский травестийный характер: «Клим Черепов вылез из канавы. Отряхнулся и пошел вперед. Было уже раннее утро»[414]. Так в романе, и без того страдающем от перенаселения, появляется еще один герой с говорящей фамилией – череп в данном случае скорее отсылает к символике Христа и бессмертия, чем служит для устрашения. Но не буду останавливаться на «череповской» линии, выводящей мамлеевский сюжетный сумбур на качественно новый уровень.

Если некоторые предлагают читать «Анну Каренину» как роман о Кити и Левине, то я предлагаю читать «Блуждающее время» как повесть о Шептуне и Трупе, а также о звуках, которые их сопровождают: шепоте и тишине соответственно. При таком прочтении подлинным апофеозом романа становится эпилог, в котором Мамлеев в своей способности леденить читательскую душу демонстрирует мастерство уровня «Шатунов»:

Наконец [метафизик] Егор добрался до квартиры Романа. Робко постучал и первое, что увидел – лицо Шептуна. Оно было не только измято, но губы его медленно шептали, может быть, на этот раз он шептал себе некое внутреннее откровение… <…> – Вы пришли ко мне, – тихо сказал Шептун, – потому что хотите знать, где Никита именно сейчас проживает, чтобы выведать, дорогой мой, его тайну… – Егор замер. – И что дальше? – внезапно спросил он. – А дальше… Я могу дать вам адресок один. – Шептун вдруг опять перешел на шепот: – И найдете там Никиту-то своего. <…> – Откуда же вы все это знаете? И адресок, и вообще… – Шептун тут же ответил: – А потому что шепот везде здесь. От шепота и знаю. Это, если хотите, Егор, целое царство шепота, с того света тоже шепчут. Только прислушиваться надо. Очень точно слышать надо. И вот со всех концов шепот-то ко мне и стекается, даже умерших, – перешел он внезапно на визг, но тоже шепотливый такой. – Вот отсюда я и знаю все. Из шепота! И адресок этот приготовил заранее. В это время в дверь раздался резкий звонок. Роман даже вскочил с постели, как будто это нарушало его нарциссическое оцепенение. Шептун пошел, открыл, и что же – на пороге стоял он, Боренька-хохотун. Егор тоже оцепенел, но уже от удивления. <…> Егор почувствовал сразу, интуитивно, всей обнаженной кожей своей: с Боренькой что-то произошло. Боренька хохотать-то перестал, но первопричина этого хохота так в нем и осталась. Первопричина была тайная, и суть ее была в том, что мир нелеп, и к тому же иллюзорен, и можно потому хохотать над ним. Так, примерно, объяснял Боренька. Итак, хохот пропал, а первопричина осталась. И потому Боренька выглядел мрачновато, ибо внутри-то все застыло, а хохот исчез[415].