Это самое неразличение обыденности и кошмара впоследствии стало одним из ключевых мотивов романа «Другой», впервые опубликованного в 2006 году.

Переводчик Леня Одинцов, «молодой чуть юркий человек лет двадцати семи», едет в мистическом электропоезде «Москва – Улан-Батор». Состав мчится не в Монголию, а на тот свет, останавливаясь в различных филиалах ада, чистилища и чего-то неописуемого, возможно – того, что можно было бы назвать раем. Ближе к концу этого путешествия сознание героя, а заодно и читателя, все сильнее путается, за маршрутом все сложнее уследить, но выглядит он примерно так:

Преисподняя – Ад ничтожных душ – станция «Рассеянные во Вселенной» – Обители[424] – Ожидание – Бездна – Неописуемая Реальность.

Преисподняя – Ад ничтожных душ – станция «Рассеянные во Вселенной» – Обители[424] – Ожидание – Бездна – Неописуемая Реальность.

Пестрая топонимика этого маршрута примечательна прежде всего тем, что чисто семантически ее нетрудно представить в действительности: всякий, кто путешествовал на электричке по Подмосковью и его окрестностям, хорошо знает, насколько причудливые и неожиданные названия станций можно встретить в дороге. Неразличение сна и яви – основной мотив душевных терзаний, которые предстоит пережить Лене Одинцову. Мамлеев при этом прямо заявит в интервью, приуроченном к выходу романа: «Многое из того, что является сюрреальным с общей точки зрения, в России является реальностью»[425].

Но то ли существующий, то ли отсутствующий поезд «Другого» не только связывает Москву, «столицу метафизической России», с загробным миром – он служит мостом между двумя произведениями XX века. В первую очередь это, конечно, поэма Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», лирический герой которой, как и Леня Одинцов, через алкоголь (хотя это лишь формальный внешний стимулятор) прикасается к вроде бы непознаваемому опыту смерти, чтобы передать миру собственную редакцию «Божественной комедии»[426].

Второй большой текст, с которым символически связан «Другой», – «Шатуны», действие которых, напомню, начинается в электричке. По имеющему неприятный маркетинговый оттенок замыслу Мамлеева, его роман 2006 года является продолжением (тематическим, но не сюжетным) дебютной книги[427].

Если же говорить о сюжете «Другого», то я бы описал его как своеобразный кроссовер «Мастера и Маргариты» (Патриаршие пруды, Воланд по имени Аким Иваныч и бал у Сатаны присутствуют в тексте настолько явным образом, что язык не поворачивается назвать это аллюзией) с мыльными операми из дневной сетки вещания федеральных каналов. Так, одна из сюжетных линий псевдосиквела «Шатунов» вращается вокруг молодого человека, исчезнувшего после автокатастрофы: после аварии его тело похитила международная мафия, построившая бизнес на торговле человеческими органами. Еще одна мафия – фармацевтическая, продающая поддельные лекарства – отравляет жизнь главному герою. На страницах «Другого» все постоянно за всеми подглядывают и подслушивают, пока криминальный бизнесмен Трофим Лохматов вершит одному ему ведомые тайные дела, пытаясь заодно постичь глубины метафизики. «Затаенно-эзотерические круги Москвы», разумеется, тоже на своем месте, равно как и гениальные художники, картины которых крадут по приказу Лохматова из лучших галерей столицы, хотя полотна эти и стоят всего-то три тысячи рублей, но зато таят в себе сакральную сущность – в отличие от работ одного бездаря, написанных кровью и потому собравших восторженную критику на Западе.