С самого начала правления Мария предчувствовала, что в Совете согласия не будет, но такого не ожидала. Она собирала Совет несколько раз еще до официального въезда в Лондон, то есть сразу же после закрытия военного лагеря во Фрамлингэме. Первое, что ее интересовало, это события, происходившие в последние дни Эдуарда. Кто был истинным автором «Порядка наследования» — король или Дадли? Собирался ли герцог заточить ее в тюрьму или убить? Как и почему ей было позволено бежать? Она ожидала серьезных и обстоятельных ответов, по советники обрушили друг на друга поток взаимных обвинений и упреков, «как будто прорвалась плотина». Так что очень скоро Мария осознала, что никогда не узнает от этих людей правду. К ее большому удивлению, они даже не могли прийти к согласию по поводу того, надо ли ей ускорить свой приезд в столицу или следует повременить. «Одни говорили, что ей бы лучше помедлить, потому что стоит жара, в столице нездоровый воздух и существует опасность эпидемии чумы… Другие побуждали королеву к немедленным действиям, говорили, что необходимо как можно скорее уладить все дела и закрепить свою власть в стране». В своем первом разговоре с Ренаром Мария призналась, что «не перестает дивиться раздорам в Совете и отсутствию согласия… Советники все время пытаются взять верх один над другим и, чтобы защитить свою репутацию, непрерывно меняют мнения».

Положение осложнялось еще и тем, что многие члены Совета быстро погрязли в злословии и сети интриг. Некоторые ничем не примечательные дворяне, «остававшиеся с королевой в дни ее напастей и горестей», теперь чувствовали себя «отверженными и забытыми», потому что не были пожалованы чинами, одарены землями или титулами. Вместо того чтобы обратиться с этим к Марии, они начинали жаловаться могущественным лордам, от которых это становилось известно всем остальным. А именно что эти незначительные люди «могут легко переметнуться на другую сторону, если поймут, что им не будет уделено никакого внимания», и всю свою энергию направят не на работу в правительстве, а на поиски влиятельного патрона и соперничество за высокий чин.

Другие рассчитывали продвинуться в карьере, действуя через близких Марии. В августе Ренар заметил, что «леди, приближенные к личности королевы, способны оказать на нее большое влияние». К королеве то и дело обращались приятельницы и родственницы с просьбами об оказании милости тому или иному придворному. Например, граф Пембрук обратился с просьбой к Кортни, чтобы тот уговорил свою мать походатайствовать за него перед королевой. Мать Кортни, Гертруда Блаунт, маркиза Эксетер, была одной из самых близких и давних приближенных Марии, и Пембрук знал, что та охотно выполнит любую просьбу маркизы. Чтобы задобрить Кортии, Пембрук подарил ему меч и короткий кинжал с трехгранным клинком, помимо этого, еще таз и кувшин для умывания, а также лошадей общей стоимостью в несколько тысяч фунтов. Маркиза «примирила его с королевой», и Пембрук получил желаемое — стал членом Совета. Герцогиня Суффолк, мать Джейн Грей и жена заговорщика Генри Грея, заключенного ныне в Тауэр, явилась в апартаменты Марии в два часа ночи с просьбой об освобождении супруга по причине тяжелой болезни.