Двадцать пять лет подряд Советский Союз был для французской буржуазии ненавистным «русским медведем», лишившим ее дивидендов по русским облигациям и акциям. Она пренебрегла дружбой страны, спасшей ее и всю Францию от кайзеровского порабощения, ненавидела ее и осыпала проклятиями. Нужны были невероятные страдания и унижения всего французского народа, чтобы эта буржуазия опомнилась.

Из произведений художественной и мемуарной литературы, посвященной описанию Парижа и Франции тех дней, советский читатель уже знает, что в тот момент взоры всех 40 миллионов французов и француженок обратились на Восток.

В те дни весь «русский Париж» облетели переделанные каким-то досужим эмигрантским поэтом строфы лермонтовского «Бородина». Они были на устах, кажется, у всех без исключения русских эмигрантов и с иронией и убийственной верностью передавали мысли и чувства нескольких десятков миллионов французов и француженок:

Шумный, бурлящий и кипящий в мирное время Париж обезлюдел. В городе осталась, может быть, одна десятая часть его населения. Улицы опустели. В подворотнях робко жались и перешептывались консьержки. Небо было затянуто густыми черными облаками: горели хранилища нефти и бензина.

Утром 14 июня на улицах французской столицы появились зелено-голубые мундиры офицеров и солдат гитлеровского вермахта.

Я жил в то время на улице де ля Кавалери, в двух минутах ходьбы от Марсова поля, на одном конце которого был расположен выстроенный еще при Наполеоне военный городок и Французская военная академия, на другом – подпирающая небо знаменитая Эйфелева башня.

Около входа в академию медленно расхаживал германский часовой. Громадный сквер, занимающий все Марсово поле, был совершенно пуст. На шпиле Эйфелевой башни развевался флаг со свастикой.

К полудню началось вхождение в Париж главных сил наступающей гитлеровской армии. Оно продолжалось до вечера.

Население «русского Парижа» высыпало на улицы. Оно не чувствовало себя в опасности и видело в гитлеровской армии, разгромившей Францию в 44 дня, свою «избавительницу».

Русские белоэмигранты никогда не любили Францию.

Она, как это читатель знает из предыдущих глав, была и осталась для них чужой страной, к ее судьбе они относились совершенно безразлично. Более того, большинство встретило молниеносный ее разгром с нескрываемым злорадством.

Эта на первый взгляд совершенно нелепая и непонятная для стороннего наблюдателя психология имела в действительности некоторые причины, заключавшиеся в том невыносимом положении подавляющего большинства русской эмиграции, о котором я говорил в предыдущих главах.