На улице Оливье де Серр, в самом центре 15-го, «русского», городского округа, новоявленный «фюрер» русской эмиграции во Франции, «светлейший князь» Горчаков, со своей стороны тоже открыл бюро по найму рабочих для отправки их на германские фабрики и заводы. В течение очень короткого срока в Париже не осталось ни одного русского безработного.

Шли месяцы. Гитлеровцы прилагали все усилия, чтобы наладить экономику Франции и поставить ее себе на службу. К Франции была применена политика «ухаживания». Никто во всем мире не понимал, что это означает.

Знали об этом только сам Гитлер и его ближайшее окружение. Гитлеровский план нападения на Советский Союз – план «Барбаросса» – был уже готов. Нужно было обеспечить тыл на Западе, чтобы ринуться весною на Восток.

К осени 1940 года парижская жизнь во многом изменилась по сравнению с июньскими днями. Несколько миллионов парижан вернулись в родной город. Перемирие было давным-давно заключено, французские вооруженные силы – распущены. Гражданское управление перешло в руки престарелого маршала Петена, с первых же дней взявшего на себя роль гитлеровского лакея. Столицей Франции стал город-курорт Виши. Юг и юго-запад страны остались не оккупированными. Из Лондона подавал по радио свой голос французский генерал де Голль, обещавший французам вернуть Францию такой, какой она была до 1 сентября 1939 года. Французские «деловые люди» слушали, перешептывались, надеялись, что кто-то их спасет, а тем временем потихоньку… торговали с оккупантами: les affaires sont les affaires (дела остаются делами).

Париж покрылся сетью комиссионных магазинов, в которые вконец разорившиеся обыватели и рантье относили картины Клода Моне и Коро, золотые табакерки, бронзу, фарфор, гобелены, старинное оружие и серебро, редкие книги, стильную мебель. Все это в большей своей части уплывало в Германию, в меньшей – попадало в руки новоявленных миллионеров, в несколько недель разбогатевших на поставках различных материалов для армии своего противника и векового врага.

Пусть гитлеровский сапог давит «прекрасную Францию», ведь «дела остаются делами»!

Представители крупной буржуазии шли еще дальше.

Мне пришлось услышать в годы оккупации из уст одного крупнейшего французского промышленника следующее:

– Пусть лучше Гитлер, чем эта дрянь. – При этом он показал рукою на сновавший по улице рабочий люд.

Это высказывание не было единственным, и уста, его произнесшие, не были одинокими.

В те страшные годы я убедился в том, что международная солидарность представителей финансовой олигархии всех стран есть нечто вполне реальное и вопиющее по своему потрясающему цинизму. Патриотизм для этой немногочисленной группы человеческих существ есть понятие несуществующее.