Причины, но не оправдание, тем более что внешние формы проявления этого злорадства порою переступали все пределы допустимого…

Оказавшись в бедственном положении, они винили во всех своих горестях и невзгодах прежде всего тот новый строй, установившийся у них на родине, который лишил их былых богатств и привилегий. Но бедствия и невзгоды они испытывали уже не на родине, а в чужой для них Франции. Свое негодование по этому поводу они распространяли на всех французов, не умея, да и не желая различить трудовой народ от господствующих классов. Этим, разумеется, они никак не могли завоевать симпатии французов, тем более что во Францию они нахлынули незваные, непрошеные трудовым народом этой страны.

Покинув свою собственную родину, эти эмигранты не обрели новой и не хотели понимать, что отнюдь не заслуживают того уважения, на которое претендовали без всяких к тому оснований: ведь в любом обществе вполне закономерно сторонятся (чтобы не сказать хуже) тех людей, которые пренебрегли своей родиной – какая бы она ни была! – и не стесняются всячески ее поносить, как это делали белоэмигранты.

Появление во Франции войск германского вермахта возбудило в «русском Париже» не только злорадство, но и совершенно бредовые фантазии. Воспаленное воображение рисовало заманчивые картины: гитлеровцы без помощи русских эмигрантов, конечно, не обойдутся… Они раздадут им ответственные посты по управлению французскими делами…

Звериного оскала фашизма «русский Париж» не разглядел. Гитлеровского «Майн кампф» там не читали.

Будущего нападения фашистской Германии на их родину никто не предвидел…

Шли недели и месяцы, но никакой раздачи ответственных постов эмигрантам не последовало.

Правда, начался прием русских в германские вспомогательные организации, обслуживавшие вермахт, и в гражданские учреждения. Но это было предложение работы исключительно на самых низших ступенях служебной лестницы германской оккупационной машины. Тем не менее для нескольких тысяч человек из населения «русского Парижа» эта работа была действительно избавлением от вполне реальной угрозы голодной смерти, так как вместе с военным разгромом Франции всю хозяйственную, торговую и промышленную жизнь страны охватил паралич.

Десятки тысяч эмигрантов остались без всяких средств к существованию. Только безработных русских шоферов в Париже было больше тысячи. Ни у кого из них не было никаких запасов – ни денежных, ни продовольственных, ни вещевых. Продавать и разбазаривать было нечего.

Многие тысячи их бросились в Arbeitsamt[25], в первые же дни приступивший к найму чернорабочих для отправки в Германию. Громадные залы реквизированного оккупантами дворца на набережной д’Орсэй со штофными обоями, узорчатыми дверями и позолоченными потолками наполнились толпами безработных иммигрантов – русских, марокканцев, алжирцев, индокитайцев. Французы туда не шли.