– Ну, дипломат, что же это ваш Сазонов делает?

Удивительно мало было воображения у господ офицеров… Все говорили одно и то же.

– Это уже не Сазонов, – отвечаю, – а император Вильгельм драться желает.

– Ну а вы лично, что вы собираетесь делать?

– Я, ваше превосходительство, хотел просить вас… Я хочу иметь честь быть принятым обратно в полк.

Рубикон был перейден.

– Очень хорошо. Мы от вас ничего другого и не ожидали. Скажите от меня Соллогубу, чтобы вас указали в приказе.

Затем второе рукопожатие, на этот раз уже горячее.

В тот же день я отправился в Гвардейское экономическое общество, где также стоял дым коромыслом, и оделся с ног до головы. Шашка и револьвер у меня, между прочим, сохранились.

Когда я выходил из дверей снова офицером, чувствовал себя немножко так, как девять лет назад после производства.

На следующий день я уже дежурил по полку, а еще через день принял и стал формировать 4-ю роту нашего запасного батальона. Выехал я в действующий полк в середине ноября с нашей 3-й маршевой ротой.

Полк выступил в поход 2 августа 1914 года. В этот день я опять был дежурным. Накануне выступления подходит ко мне в собрании капитан Иван Михно, в Японскую войну сотник в отряде Мищенко, а теперь заведующий командой конных разведчиков (умер в 1915 году от скоротечной чахотки).

– Ты пока остаешься?

– Остаюсь…

– Ты знаешь, что мне для команды дали тридцать отличных лошадей, все полукровки и трехлетки. Полувыезженные… Одна из них заболела. Наверное, мыт, во всяком случае, взять я ее с собой не могу. Хочешь ее взять?.. Если вылечишь, привози ее на войну, и она будет твоя…

Я, конечно, с радостью согласился. Позвал к ней ветеринара, а через неделю лошадь совершенно выздоровела, и я каждый день по часу стал выезжать ее у нас в манеже. Лошадь оказалась прекрасная; красавица, с отличным характером, неутомимая и с очень резвыми аллюрами. Единственный ее недостаток был тот, что для похода она не годилась. Спокойным ровным шагом не шла, а все время горячилась и танцевала.

Вот этого-то конька, которого я по масти и по общей крепости и ладности назвал Рыжик, я и готовил на офицерские скачки на второй день Нового 1915 года.

В нашем 3-м батальоне были тогда отличные младшие офицеры, трое из них из вольноопределяющихся. Один из лицеистов, адъютант Николаша Лялин, двое из правоведов, Александр Ватаци и Павлик Купреянов. Из Кадетского корпуса был только один – Владимир Бойе-ав-Геннес. И как офицеры, трудно сказать, кто из них был лучше. Как общее правило, для мирного обучения чинов бывшие пажи и кадеты были, пожалуй, пригоднее, то есть живее, бодрее и подтянутее. Долгая военная школа всегда все-таки сказывалась. На войне же вообще дело было темное, и ни про кого нельзя было сказать заранее, кто каким окажется и кто как себя будет вести. Бывали случаи, когда блестящие и безупречные строевые офицеры, орлы в казарме и на учебном поле в городе Санкт-Петербурге и в Красном Селе, в бою линяли и увядали. И бывали случаи наоборот, когда офицеры, в мирное время «шляповатые», которым в карауле в Комендантском управлении, наверное, закатили бы в «постовую ведомость» целую «литературу», оказывались вдруг, неожиданно для всех, превосходными боевыми начальниками, хладнокровными, спокойными и распорядительными. Флегма на войне частенько вовсе не недостаток. Сангвиническому князю Андрею Багратион под Шенграбеном казался сонным.