В 11-й роте отношения между ротным командиром и младшим офицером были приблизительно такого же рода, как между французским королем Людовиком XIII и его первым министром кардиналом Ришелье. Людовик-Михайловский был уже немолодым капитаном, любил жизненный комфорт, сложением был сыроват, а характером мягок. Кардинал-Ватаци, сын помощника наместника на Кавказе, имел от роду 23 года, был ума быстрого, характера твердого, а при нужде, быть может, и жестокого, и телосложения проволочного.

Перед войной он провел два года студентом в Гейдельберге и, надо полагать, поэтому немцев (не русских немцев, а немецких) ненавидел всей душой. Любимыми его разговорами были, как бы он стал действовать, если бы вступил в Германию во главе, скажем, корпуса русских войск. Король и кардинал ладили отлично. Король взял на себя заботы о котле и о здоровье чинов. И нужно сказать, что хотя все мы ели хорошо, но борщ в 11-й роте всегда был лучше, чем в других. Кардинал был неограниченный владыка в области дисциплинарной, строевой и боевой. Короля своего чины обожали, а кардинала побаивались, а иногда втихомолку и подругивали, хотя все без исключения отдавали ему должное за распорядительность, умение приказывать и полное бесстрашие.

Наша рота и 11-я всегда жили особенно дружно. Когда поздно вечером 6 февраля после Порытого наша 12-я возвращалась по лесу из боя, видим вдруг – на всех парах летит к нам навстречу славная 11-я, с Людовиком и с кардиналом во главе.

– Куда вы прете? – спрашиваем.

– Как – куда прете? Бежим вас спасать… Вы такую пальбу тут подняли, мы думали, от вас ничего не осталось… Сказали Зыкову, он говорит: идите, вот мы и бежим!..

Теперешним военным это покажется диким, но между двумя ротами батальона в боевой части и двумя ротами резерва с батальонным командиром было у нас тогда приблизительно три километра расстояния. Даже велосипедистов у нас не было, не говоря уже о более современных способах сообщения.

12 февраля 1915 года в бою под Ломжей А. Ватаци был ранен в бедро. Рана считалась не из тяжелых. Однако через десять дней, неожиданно для всех, он в госпитале умер.

Мой младший офицер в этот период войны, Павлик Купреянов, был юнош, совершенно другого типа, не столичного, а деревенского. Училище правоведения он кончил из последних. Книгами не увлекался, а любил сельское хозяйство, охоту, поля, реки и леса. Характером был незлобив, а душою чист. Совершенно так же, как когда-то он у себя на Шексне играл в войну с товарищами, деревенскими мальчишками, так и теперь с другими, выросшими и одетыми в солдатскую форму мальчишками, он с горящими глазами крался ночью в секреты, швырял ручные гранаты, запускал ракеты, ползал на животе между нашей и немецкой линией и чувствовал при этом огромное удовольствие и ни малейшего страха.