«По правде, это был первый и последний раз в моей жизни, когда я оставила свои пуанты в шкафу», — вспоминала она поход в региональный комсомольский штаб в Свердловске, чтобы «требовать, а не просить» отправить ее и двух других танцовщиков-патриотов на фронт[632]. Исполнительнице отказали для ее же собственной безопасности. Тогда Лепешинская вернулась в Москву, чтобы охранять крышу здания, где жила. Поговаривали, что артистка репетировала танцевальные па на одной из кремлевский башен. После того, как столица отбила атаку немцев, балерина присоединилась к временной балетной бригаде, ездившей на фронт, чтобы поднимать настрой солдат. Она также выступала с концертами в госпиталях и на оружейных заводах. Историк балета Елизавета Суриц ясно помнила, как Лепешинская танцевала на концерте с Петром Гусевым в Куйбышеве 31 августа 1942 года, а потом играла в бридж с ее родителями, также эвакуировавшимися туда во время войны (отец Суриц был советским послом)[633].

Полученный опыт повлиял на послевоенное творчество балерины. Она избегала легкомысленных и комических ролей своей юности, перейдя к серьезным советским героиням — внушительным, неукротимым, решительным. В 1953 году Лепешинская сломала ногу в первом действии «Красного мака», но продолжила танцевать до антракта, повредив кость еще в двух местах и потеряв сознание, как только упал занавес[634]. Вскоре она ушла на покой, имея за плечами четыре сталинские премии.

Искусство пережило все. Во время войны эвакуированные студенты хореографического училища гастролировали по госпиталям, школам, рабочим поселениям и сиротским приютам со спектаклем о Деде Морозе. На одной фотографии того времени запечатлен урок на открытом воздухе в разрушенном советском городе. Студентки стоят в третьей позиции на досках, лежащих в грязи, тонкая палка служит им станком. Девочки в косынках, собравшиеся у пня, завороженно смотрят на них, как и рабочий в мягкой шляпе и крестьянской рубахе[635]. Юные воспитанники остались в Москве под присмотром Михаила Габовича, исполнявшего партию Ромео с Галиной Улановой.

Танцовщик участвовал в боях, управляя прожектором во время самых тяжелых атак люфтваффе. Однако осенью 1941 года Комитет по делам искусств сделал его художественным руководителем того, что осталось от балетной и оперной труппы Большого театра. Габович должен был создавать постановки в классическом стиле — ничего марксистского, никакого диалектического материализма. Ему катастрофически не хватало артистов, поэтому он с волнением позвонил в училище: «Наталья Сергеевна, скорее приезжайте в Большой!» — «Почему, что случилось?» — «Для новых постановок нам нужны дети, которых не эвакуировали в Васильсурск». — «Что с Вами, Миша! Какие балеты, у нас война, немцы подходят к Москве…» — «Немцы долго не протянут, а вот людям мы нужны, чтобы они могли отдохнуть, отвлечься, забыть о войне на несколько часов. Нам надо поддержать их. Наши солдаты на подходе. Они соберутся с силами, почувствуют себя лучше, станут сильнее и разобьют врага»[636].