«Последние новости» сообщили о гибели Водовозова только 11 октября, поместив некролог Е. Д. Кусковой, которая писала о покойном: «Скудная, тяжелая жизнь, почти без надежды на улучшение. Но все же неустанная, непрерывная работа в духовной области – единственное спасение от сгущающегося мрака. Но мрак делался все гуще… Кризис прекратил возможность добавочного заработка. Работа в чешском энциклопедическом словаре была окончена. “Эти господа” не падали и преграждали путь в Россию для старых интеллигентов, вынужденных доживать свой век на чужбине!.. Правда, без “колодок”, но и без духовной связи с родной страной. Это одиночество совершенно особого рода, болезненно действующее даже на очень сильных людей. В результате – катастрофа. Короткая записка и страшно измятое тело колесами чужого поезда»746.

30 октября в большой аудитории Славянского семинара открылось публичное заседание, собравшее «друзей и почитателей покойного», членов эмигрантских общественных организаций, но, по оценке Изюмова, «публики было не так много – сто человек с небольшим: молодежи не было». Место за столом президиума заняли члены Пражской группы ТНСП Вас. И. Немирович-Данченко (председательствующий), С. И. Гессен, А. Ф. Изюмов и приглашенные П. Н. Милюков и Е. Д. Кускова. Свою речь Милюков начал с признания: «С покойным и тем направлением, которое он разделял, мы не всегда сходились. В данное время мы как будто друзья»747. Он назвал Водовозова «гладиатором, сражающимся с раной в груди», который, стремясь к революции, отчетливо предвидел ее «срывы и ужасы», что сделало его «с давних пор по существу глубоким пессимистом». Милюков утверждал, что в 1917 г. Водовозов защищал «почти полностью кадетскую программу», разрыв А. Ф. Керенского с Л. Г. Корниловым «считал несчастьем», а в эмиграции «жаждал антибольшевистской революции»748.

Убеждая Ольгу Александровну, которая жестоко винила себя в смерти мужа и выражала желание уйти вслед за ним из жизни, что «новым горем, новым ударом по другим людям прошлого не исправишь и не искупишь», Изгоев советовал ей взяться, «хотя бы пока и без возможности рассчитывать на печатание», за написание воспоминаний о покойном, заслуживающем того, чтобы память о нем «была сохранена любящей рукой». Пытаясь отвлечь вдову от ее мысли «наложить на себя руки», Изгоев горячо внушал ей, что надо «заставлять себя жить», а в письме от 24 октября доказывал, что обязанность живущих – «сохранить то самое ценное, что осталось от покойных дорогих людей» и нет никого, кроме Ольги Александровны, кто мог бы взять на себя эту задачу749. Вдова приступила к воспоминаниям, которые так и остались незавершенными, ибо она «находилась в подавленном состоянии, отказывалась от пищи, все время говорила о смерти»750, а на сороковой день, 15 ноября, не явилась на панихиду. «Предчувствуя что-то недоброе, – вспоминал Н. О. Лосский, – мы пошли в пансион, где была ее квартира. Дверь была заперта. Никто не откликался. Когда полиция открыла дверь, оказалось, что Ольга Александровна покончила с собою: она приняла большую дозу какого-то снотворного»751. Газеты сообщали, что вдова отравилась вероналом, а в оставленном письме объясняла, что «считает себя виновной в том, что не уберегла мужа и не предупредила его самоубийство»752.