Три дня спустя, в четверг, 5 октября, готовясь к смерти («обдуманной во всех деталях, – поражался Изюмов, – и выполненной с каким-то самурайским спокойствием»728), Водовозов эпически спокойно продолжает свой жуткий по драматизму монолог, адресованный жене:
«Я решил это письмо не брать с собой, как я предполагал первоначально в расчете, что оно будет найдено на мне и отправлено по почте, а оставить в столе, – авось ты его найдешь сама.
100 крон придется разменять и 20 взять себе на дорогу.
Ну, прости, завтра, надеюсь, всему конец.
В последние дни я усердно читал книгу Sarton729. Если ты увидишь В[?], скажи ему, что Sarton меня не убедил в справедливости своей основной идеи о беспрерывном прогрессе науки. К сожалению, не удастся об этом поговорить.
С часами передумал. Боюсь, что, увидев серебряные часы, ты заподозришь сразу неладное, произведешь обыск и найдешь это письмо. Приходится пожертвовать ими».
Осуществление задуманного Водовозову пришлось отсрочить (в пятницу Ольга Александровна не уехала по делам, как предполагал ее муж, уговорив его тоже не выходить на улицу), о чем в тот же день, 6 октября Водовозов написал: «К сожалению, ты сегодня оставила меня дома, и вследствие этого я не смог исполнить своего намерения. Пришлось отложить, не знаю, на сколько. М[ожет] б[ыть], в понедельник, а м[ожет] б[ыть], удастся и в субботу 7 окт[ября]. Прошу тебя, не трать денег на панихиды. Похоронят, надеюсь, бесплатно. Во всяком случае, не требуй моего тела для похорон на свой счет, никакой в этом надобности нет»730.
В очерке «Три смерти», написанном 1 ноября специально для В. А. Мякотина и С. П. Мельгунова, то есть не предназначенном для печати, А. Ф. Изюмов сделал попытку восстановить последний день Водовозова: «В субботу часов в 10 он стал собираться в парламентскую библиотеку. Жена ничего не заметила: накануне он занимался, как всегда. Только вместо серебряных часов, которые надевал обычно, уходя в город, он стал надевать старенькие никелевые. Она спросила: “Почему же берешь старые часы?” Он ответил: “Они мне удобней”. Уходя, взялся купить хлеб. Простился как обычно. По-видимому, он часа два занимался в библиотеке, потом дошел до Виноградского вокзала, откуда поехал в Збраслав. Там видели его гуляющим по берегу Влтавы»731. А в четверть пятого Водовозов осуществил задуманное, перед этим сняв и положив на насыпь свое пальто, в кармане которого нашли записку с приколотым к ней обручальным кольцом: «Сейчас я умру. Прощай, дорогая Оля. Письмо к тебе найдешь в столе»732.
В одиннадцатом часу вечера Ольга Александровна, которая из‐за отсутствия мужа в столь позднее время не находила себе места, беспокоясь, не попал ли он под машину, зашла к соседу, ученику своего отца, профессору Н. О. Лосскому. «В последнее время, – вспоминал тот, – глухота Водовозова стала все более усиливаться, платной работы у него было все меньше. Победа гитлеризма в Германии произвела на него удручающее впечатление. Зная настроение мужа, Ольга Александровна волновалась и попросила меня пойти с ней в полицию навести справку, не было ли какого-либо несчастия. В полиции к нашему заявлению отнеслись несерьезно, говоря, что отыскиваемый нами господин сидит где-либо в ресторане со своими приятелями. Моя жена и я целую ночь провели с Ольгой Александровной в тревоге…»733 Поиски по больницам тоже не дали результата, и, вернувшись в четыре утра домой, Ольга Александровна, разыскивая паспорт мужа, оказавшийся на обычном месте в письменном столе, наткнулась на его прощальное письмо. Она и Лосский побежали на железнодорожную станцию Бубенеч, откуда телефонировали на ближайшую соседнюю в Розтоки, где пока еще ни о каких несчастных случаях не знали. Но в свежем утреннем номере газеты «České slovo» («Чешское слово») появилось сообщение, что накануне около Збраслава бросился под поезд какой-то неизвестный господин. Ольга Александровна с женой Лосского немедленно выехала в Збраслав, где на платформе ее ждал закрытый гроб. Выяснилось, что Водовозов, который жил в этом городке несколько лет и очень его любил, на глазах у прогуливавшейся в отдалении публики бросился под товарный поезд местной одноколейки, который «совершенно его уничтожил»734, ибо, «зная хорошо окрестности Збраслава, он выбрал такое место, где поезд выходит из‐за горы, так что машинист не мог бы успеть остановить его»735.