– Нагибин Юрий Маркович. Он откровенно не «диссидил», но находился в скрытой оппозиции. В отличие от Платонова Нагибин был красавец. Барин. У него был изысканный дом на Пахре. Таких домов я не видела даже за границей. Красавица-жена, точнее сказать – галерея жен, и все красавицы.

Нагибин был златоуст в прямом смысле этого слова. Когда он говорил, то мне казалось, что с неба сыплется золотой дождь, и каждое слово – золото. Это был большой и плодотворный писатель, ни дня без строчки. Когда иссякали темы и ему не о чем было писать, он садился за стол и писал рассказ под названием «Немота» – о том, что не о чем писать. Все могло стать предметом искусства, и немота в том числе. Однажды мы вместе поднимались по лестнице в ресторан, был какой-то прием для писателей. Я спросила:

– Юрий Маркович, сколько вам лет?

Он ответил:

– Семьдесят три года. Я стесняюсь.

Какой неожиданный глагол: «стесняюсь». Точнее не скажешь.

Сидя в ресторане, я стала крутить головой, искала: где Нагибин? Увидела сразу. Он сидел облепленный красивыми женщинами, и все были очень довольны друг другом. Так что семьдесят три года ему не мешали.

Однажды он сказал:

– Я был у врача, анализы насплетничали…

Меня прошиб этот оборот. Анализы действительно сплетничают, а именно сообщают тихо, за спиной.

Все наши встречи и беседы я помню дословно. Это каждый раз было событием.

– Вы дружили?

– Мне некогда было дружить с кем бы то ни было. У меня был трехмесячный ребенок, который застил весь свет.

Юрий Нагибин написал предисловие к моей первой книге, которое было лучше, чем вся книга. Он написал: «Токарева смотрит на мир так, будто другие глаза его еще не видели, будто ей дана возможность впервые обнаружить природу и суть вещей».

Я запомнила эти слова не потому, что они лестны, а потому что ТАК прочитать и ТАК сказать мог только настоящий талант. Какой-нибудь серенький критик никогда бы так не почувствовал и не выразил. Он бы написал: мило, живо… своеобычно…