– Вы ранены?

– Да, в ногу…

Одна сестрица снимает сапог и ловко бросает его на подводу, другая быстро обтирает ступню и забинтовывает. Пуля попала в ступню. Разорвала подошву и вышла в пятку.

– Ждите нас, мы едем за ранеными и на обратном пути заберем вас, – сказала одна из сестер, и подвода уехала.

Нервничаю и непрерывно курю. Выстрел… Неужели из нашего орудия? Жду еще, но напрасно! Это был последний, погребальный!

Мои мысли там, с ними, у моего орудия. Что случилось?..

А там разыгралась драма, каких, конечно, в Гражданскую войну было много и какие были обычным явлением, но для меня она была тяжелым ударом, так как касалась лиц мне близких, с которыми долгое время делил и горе, и радость… Не зная еще ничего определенного, я ждал, что вот вдруг из-за угла появится кто-нибудь из тех троих, оставшихся.

Опять прострочил уже совсем близко пулемет, а через некоторое время из соседнего проулка появилась пулеметная двуколка и направилась в мою сторону. Рядом с ней шли офицер и солдат, другой солдат сидел на двуколке. Поравнявшись со мной, офицер крикнул:

– Что же вы сидите? Мы последние. Уходите!

Я объяснил ему, что жду подводу, и показал на раненую ногу.

– Может быть, вы разрешите мне сесть на двуколку? – спросил у него.

– О нет, дорогой! Ранена лошадь, а на двуколке уже сидит раненый.

– Ну, тогда разрешите хоть за двуколку держаться.

– Это, конечно, можно…

Я, ухватившись за край, заковылял рядом. Лошаденка еле плелась, на ее спине сочащаяся кровь. Недружелюбно думаю о сидящем на двуколке солдате: «Мог бы и идти, а я бы присел, ноги-то у него, наверно, не ранены». Спросил у офицера, не видел ли он орудия?

– Как же, конечно, видел. Я был сзади, видел, как около него возились двое и стреляли. Вот это герои!!! – ответил он с восхищением.

«Уж только двое», – подумал я и опять спросил:

– Почему же они не отступали, как по-вашему?

Офицер пожал плечами:

– Я вел стрельбу вправо, поэтому насчет орудия сказать ничего не могу, был занят своим делом.