– Постараюсь.

Разговор иссяк. Мягкая постель и чистое белье приятно ласкают уставшее тело. За семь с половиной месяцев не было ни одной ночи в нормальной постели!

Ветер выдувает скудные остатки тепла, освежает воздух.

Кто-то громко заплакал. Во сне или наяву? Плачет и ругается. Вероятно, во сне. В эту февральскую ночь миллионы людей по всему миру заброшены войной в госпитали. Большинство вылечится и вернется на фронт, чтобы вновь пережить ужас и горячку боя, и краткое мгновение победы, испытать муки от ран, а быть может, им уже не понадобятся помощь врачей, ласка жены, забота матери, и боевые товарищи опустят под звуки ружейного салюта их останки в могилу. Часть госпитальных страдальцев навсегда останется калеками, а иные домучаются здесь на госпитальных койках.

Мой сосед справа, моряк, огромный детина с красивыми чертами лица. К утру его жизнь погаснет. Напрасно врачи торопились отрезать ему ногу, чтобы спасти от газовой гангрены. Работа их пропала даром. Моряк умирает. Так сказал госпитальный главный хирург вчера на утреннем обходе.

Вьюга за окном стихает. Почему-то успокаиваются раны. Сестра все еще спит, но уже скоро утро.

Вот уже кое-кто зашаркал тапками и застучал костылями. Начинается «паломничество» в уборную…

Я лежу неподвижный, беспомощный. Нога прикручена к шине Крамеро.

Как тяжело все время лежать на спине. <…>

Скорее бы утро. Быть может я увижу холодное февральское утро, такое же яркое, как ракета, лопнувшая у моих ног перед ранением. Вьюга утихла. Шторы все еще задернуты, тускло мерцает ночник. Медсестра проснулась. Ее лицо такое же белое, как и халат. Устала за время войны, и мы, солдаты, устали, и народ устал. А вожди продолжают бороться. Война продолжается.

Февраль 1942 года.

22 февраля 1942 года

22 февраля 1942 года

Отношения между мной и Верочкой были до сих пор как нельзя лучшие. Я чувствовал ее заботу и платил ей заботой о ней. Никогда мне не забыть этой любви и внимания, какую проявила Верочка ко мне в дни войны, – это действительно чисто кристальная любовь к человеку и мужу. Сейчас все изменилось, несмотря на то что я, теряя остатки сил, ходил на работу, берег ее и себя. Когда увеличилась смертность и первыми стали умирать мужчины, моя Верочка начала проявлять заботу о сохранении моих вещей и моей страховки.

Когда я слег в постель, она, по-видимому, решила, что раз Аркадий и Гриша все равно умрут, то ей не следует рисковать собой для спасения обреченных. И вот Верочка стала придерживать хлеб, чтобы подкрепить себя в ущерб моему и так слабому здоровью. <…> Вероятно я многое преувеличиваю. Наши отношения с Верочкой улучшатся с укреплением моего здоровья [Л-ч].