Сегодня празднуем двадцатипятилетие работы на заводе Владимира Гавриловича И. Пир вовсю: водка (спирт), пиво, котлеты, блинчики, ватрушки, чай [М. К.].

ЭВАКУАЦИЯ

Из блокадных воспоминаний Е. В-ной.

Вспоминать факты давно минувшего с трудом, но все же удается, а восстановить мысли свои того времени уже гораздо труднее. Вернее, возможен всегда грех привнесения в прошлое сегодняшних мыслей, обобщающих пережитые впечатления.

Стараюсь не «грешить» и вот с уверенностью утверждаю, что, уезжая из Ленинграда в этом неуютном, холодном, наглухо закрытом фургоне (как в «черном вороне») с малюсенькими, прочно замершими окошечками, мысленно прокляла «город славы и беды» (для меня только беды) и зарекалась: не вернусь в него никогда. <…>

Итак, едем через Ладожское озеро. 26 марта, почти весна, несмотря на нынешний мороз. Машину бросает из одной стороны в другую. Сколько набилось людей – не знаю, да и не вижу, но по вещам, все время толкающим и ударяющим по ногам, спине, бокам, думается, полная машина. Разговоры довольно тревожные – сплошь женщины, многие панические, и вот слышу: «Говорят, что предыдущая машина ушла в полынью». «Только бы Шура[87] не услышала». Кажется, на сей раз не засыпаю – надо держать вещи, чтобы не катались по машине. <…>

Где-то пересадка в поезд, уже вышли из блокады, а радости у спутников нет – грохот зениток и шум самолетов тот же. Все иначе представлялось! Нет блокады, ура, ура! Нет этого – голод тот же и холод, усугубленный долгим путешествием в машине в неподвижности. Но вот и минутная радость – выдали превкуснейшее печенье, облитое шоколадом, увы, малоценное – лучше бы хлеба, сытнее. Облизнувшись – все же приятно сладкое, – заваливаюсь спать на нары. Все, опять сон, какая я несносная! Другие меньше спят и даже разговаривают о еде.

О чем же еще! Зрительно очень ярко помнятся глаза мальчика с голодной тоской, года не определишь, по росту – 4, по выражению глаз – все 10–11. Глаза неотступно глядят на меня, потому что я что-то жую, потом переводятся на другого, кто жует или пьет.

На остановках выскакиваем «присесть». Если остановка на станции, бежим за водой.

И еще вспоминается эпизод, воспринятый с проблеском юмора, – показатель улучшения настроения. Выскакиваю «присесть» (естественно, голодный понос). Оказываюсь между двух составов. Из соседнего вагона уже выскочил мужчина за тем же, держится за штаны. Минуту оторопело смотрим друг на друга, потом как по команде поворачиваемся друг к другу задом и присаживаемся. Больше друг на друга, естественно, не смотрели.