Судьбе угодно было вывести меня из этого затруднения, но да не допустит она более именно таких выходов, потому что известие было уже слишком ужасно…
Пока я стояла у печки и раздумывала – раздался звонок, ко мне в комнату вошла Наташа – экономка С.П. Ж-вой и, поздоровавшись со мной, передала от нее конфеты. Я заметила, что она чем-то смущена или расстроена. После двух-трех незначительных фраз она прямо объяснила цель своего прихода: «Знаете ли, какое у нас горе? Николай Николаевич застрелился…» – Не может быть?! – воскликнула я. – «Нет, правда… в ночь на 13 марта… ведь знаете ли, он перевелся в Екатеринослав, уехал в январе и вот теперь»…
Насколько я могла узнать от этой милой простой барышни – еще очень юной и неопытной – Н.Н. в последнее время часто задумывался, грустил, хотя по временам бывал очень весел; страшно скучая в своем полку, который стоял под Новгородом в деревне, он перевелся в Екатеринослав. И вот, вдруг телеграмма… «Господи! Какое горе близким! мы все, все плакали…» Да, я могла себе представить очень живо это отчаянье родных, а главное – душу этого несчастного молодого человека.
Их всего трое, два брата и сестра. Сироты с детства без матери и брошенные отцом, они очутились на руках одной родственницы, которая старалась воспитать их и дать образование; неразвитая, но энергичная, с коммерческими способностями – она сделала для них все, что по-своему могла: отдала по разным заведениям. Но ученье не далось хорошеньким сиротам: ни мальчики, ни девочка не кончили нигде курса, и почему один из братьев пошел «по коммерческой части», а другой, младший – поступил в юнкерское, – не знаю. С детства я слыхала о красавце Коле К. и впервые после долгих лет увиделась с ним осенью 96-го года в опере.
Это был красивый, но болезненный молодой человек, с грустными карими глазами. Главная прелесть была, собственно, в них и вообще в верхней части лица, до губ: слабый, бесхарактерный рот – обрисовывал склад его натуры. С крайним предубеждением относясь к офицерам, вся поглощенная своими занятиями, массой переживаемых впечатлений, я помню – отнеслась к нему с скрытым сожалением: его грустная покорность невеселой доле провинциального офицера в соединении с умственной ограниченностью и слабостью характера – все вместе заставило меня и пожалеть о нем, и вследствие невольного сравнения его положения со своим, – к этому чувству примешалось радостное, пожалуй, чисто эгоистическое сознание того, что я живу иной жизнью. Все это, помню, я перечувствовала в кратком разговоре с ним, когда спросила, что он делает в свободное время? – «Да что? – ничего… разве у нас можно что-нибудь делать? Офицеры в карты играют, едят, пьют, ведь скука там какая. Вот летом повеселей – мы приходим в Петербург, когда гвардия оттуда уходит… А что вы?» – И невольно в моем ответе вырвалось радостное чувство жизненности и интереса: Как, что?! а лекции, а занятия, а библиотеки, а научные заседания?! Весь наш разговор тем и закончился… Помню я его грустное лицо… и… помнит моя совесть, что я не выразила ему сочувствия, не сказала ему ничего такого, что он бы мог принять в утешение, за понимание его поистине безотрадного положения.