Самийя.

Перед аэропортом мощные решетки, заборы из колючей проволоки, чтобы сдерживать толпу. Маршруты прибытия и вылета изменены. В четыре утра мы собираемся вместе. Администрация пропустила в аэропорт только двести человек, нам выдали пропуска и провели внутрь через боковой служебный вход. У меня комок в горле от счастья, не знаю, куда себя деть.

Доктор Ашраф Аббаси.

Но наша радость омрачается опасениями. Боимся за Беназир. Решаем образовать вокруг нее живой щит. Такая масса народу, мало ли кто в нее может затесаться.

Около семи утра бортовая трансляционная система донесла до нас голос пилота: «Подлетаем к Лахору, начинаем снижение. Экипаж приветствует мисс Беназир Бхутто в Пакистане». Ко мне подходит стюардесса.

— Пилот только что получил сообщение, что в аэропорту миллион человек, — говорит она мне.

Миллион… Выглядываю в окно, но внизу лишь зеленые поля Пенджаба.

— Пройдите в кабину, гляньте в ветровое стекло, — приглашает стюардесса. Но и через ветровое стекло я вижу впереди лишь крохотные фигурки вдоль взлетно-посадочной полосы и на крыше аэропорта.

Когда самолет подрулил к зданию аэропорта, я поняла, что это полицейские и силы безопасности. Оказалось, что из предосторожности изменено расписание.

— Нахид, Башир, Дара, держитесь рядом, вплотную, — подзываю я тех, кого ожидает арест. Ирония судьбы: мои сторонники окружали меня ради моей безопасности, а я подзывала их к себе ради их безопасности.

— Мы ваша защита! — твердили репортеры. Но истинной нашей защитой оказался напор народа, собравшегося возле аэропорта. Иммиграционные чиновники, нервные и взъерошенные, торопящиеся выставить нас за зону своей ответственности, молниеносно проштамповали наши паспорта, поднявшись для этого на борт самолета.

Дом. Я дома, наконец. Ступив на почву Пакистана, я на мгновение замерла, чтобы ощутить землю под ногами, чтобы вдохнуть воздух, составляющий тело мое. Много раз прилетала я в Лахор, в горе и в радости, В этом городе моему отцу вынесли смертный приговор, и я вернулась, чтобы бросить вызов убийце, генералу, поправшему присягу, государственному изменнику, растоптавшему основной закон страны, ее конституцию.

Самийя! Амина! Доктор Аббаси!

— Не знаю, как мы отсюда выберемся, там такая масса народу! — опасливо шепчет Самийя, навешивая на меня еще одну гирлянду роз.

— Проплывем на крейсере, — улыбается Джехангир, подводя меня к яркому, раскрашенному и разукрашенному автомобилю.

Я сжимаю в ладони заметки к моему выступлению, недоверчиво глядя на шаткую лесенку, ведущую к платформе, возвышающейся над кузовом грузовика. Вспоминаю ночные кошмары, сны о лестнице, внушающей мне смертный ужас, по которой мне предстоит неизбежный подъем в неизвестность. И вот эта лестница из сна вдруг материализовалась, и надо подняться по ней под взглядами сотен пар глаз. Что делать? В Лондоне мы договорились о таком средстве доставки к Минар-и-Пакистан, к монументу, воздвигнутому в Лахоре моим отцом в честь декларации, приведшей к независимости Пакистана. Поздно менять планы.