Никто, разумеется, не замышлял против меня ничего дурного, но возбуждение достигло вершин экзальтации. Народ напирал, грозя раздавить нас, задушить, растоптать. Некоторые, казалось, потеряли рассудок, и в их числе оказался один из местных партийных боссов. Мне пришлось чувствительно пихнуть его, чтобы он опомнился. Каким-то чудом мы взобрались на подиум, где помятый президент пенджабской организации ПНП потерял сознание от утомления и возбуждения.

— Пожалуй, надо обсудить вопрос о телохранителях, — сказала я, обходя его.

Какой вид открылся передо мной! Просторы Икбал-парка, пылающий в закатном свете красный песчаник мечети Бадшахи, одной из крупнейших в мире. Справа маячит темная громада лахорского форта, крепости Моголов, в застенках которой пытали и убивали наших товарищей. И бесчисленное множество людей, пришедших приветствовать меня в родной стране.

— Некоторые советовали мне оставить политику, — выкликаю я на урду. — Мне пророчили участь отца и брата. Многие считают, что политическая арена Пакистана не для женщин. Но товарищи защитят меня от опасностей. Я без страха ступила на торную дорогу политики, проходящую по долине смерти.

Система усиления работает кое-как и, разумеется, не рассчитана на обеспечение аудитории, вдесятеро более многочисленной, нежели мы ожидали. Но по одному движению моей руки народ замер.

«Здесь и сейчас я клянусь, что пойду на любые жертвы, чтобы обеспечить соблюдение прав народа, — заявляю я. — Хотите свободы? Хотите демократии? Хотите революции?» «Да!» — синхронно гремят три миллиона голосов в ответ на каждый из моих вопросов. «Я вернулась, чтобы служить народу, а не искать мести, — говорю я. — Не мести я хочу, я хочу строить страну. Но прежде я должна убедиться, что вы желаете того же. Хотите, чтобы Зия остался?» — «Нет!» — «Хотите, чтобы Зия ушел?» — «Да!» — «Значит, ваше решение — Зия джахве! — Зия вон!» — «Джахве, джахве, джахве!» — гремят три миллиона голосов под темнеющим небом.

За весь день в громадной толпе не произошло ни одного инцидента, никакого насилия. Вызов режиму брошен однозначный, но ненасильственный. Толпа была столь взвинченной, что, как считали многие, достаточно было одного намека, чтобы сокрушить здания Национальной ассамблеи, дома министров, резиденцию Верховного суда, приговорившего моего отца к смерти. Но мы не хотели идти к власти кровавой дорогой. Наша цель — демократия, установленная при помощи мирных, законных, свободных выборов. Насилие для достижения своих целей применял режим, но не мы. И ночью режим снова нанес удар.