За воротами ждет миллионная толпа. Со вздохом ступаю на нижнюю перекладину лестницы.

— Бисмилля, — шепчу я неслышно. — С Богом, приступим!

Бывают в жизни моменты неописуемые. Таков и мой прилет в Лахор. Человеческое море вдоль улиц и дорог, забитые окна и балконы, люди на деревьях и на фонарных столбах, в полях, поток, текущий за машиной, — человеческий океан. Восемь миль от аэропорта до Минар-и-Пакис-тан в Икбал-парке автомобиль обычно одолевает за четверть часа. Но в этот невероятный день десятого апреля 1986 года у нас ушло на дорогу десять часов. Число собравшихся возросло за это время до двух, а потом и до трех миллионов. Наш автомобиль, выехавший из ворот аэропорта, приветствовали сотни всплывших над головами собравшихся воздушных шаров. Воздух наполнился не слезоточивым газом, а лепестками роз, покрывших ноги мои по щиколотку. В воздух взлетали гирлянды цветов, падали в машину. Я увидела среди встречавших сестру убитого военными активиста, бросила ей гирлянду. В машину летели также дупатты, вышитые платки и шарфики. Я набросила на голову одну дупатту, другую, третью… перекинула несколько через плечо. Я кидала цветы и наиболее красивые из изделий пострадавшим от репрессий, которых я узнавала в толпе, членам их семей, девушкам и пожилым женщинам.

В тот день в Лахоре доминировали черный, зеленый и красный, цвета ПНП. Флаги и транспаранты партии реяли на сухом жарком ветру, почти сплошным навесом прикрывая толпу сверху. В тех же цветах выдержаны мужские и женские одежды, покровы, головные уборы. Рога волов, хвосты и гривы ишачков украшали ленты цветов ПНП. Тех же цветов и рамы портретов моих отца, матери, братьев и моих собственных, колышущихся над толпой.

— Дживай, дживай, Бхутто, дживай! — Да живет Бхутто! — гремит над головами призыв на пенджаби, которыйеще три месяца назад стоил тюрьмы и порки. — Мунджхебхен, тунджхе бхен Беназир! — Беназир моя сестра, твоя сестра! — слышу я возгласы на синдхи. Над головами плакаты с лозунгами на урду, на пушту — на всех языках и диалектах Пакистана. «Беназир ай джи, инкилаб лай джи. — Беназир придет — революция придет», — говорили наши сторонники в Англии перед моим отъездом. Теперь они видоизменили лозунг: «Беназир ай хаи, инкилаб лай хаи. — Беназир пришла — революция пришла».

Люди махали мне руками, я махала в ответ; я хлопала ладонями над головой, как это делал отец, — и над толпой взметался лес рук, люди повторяли мое движение; как будто громадное поле пшеницы приходило в движение.