В новой картине пение романсов обусловлено сюжетом. Но стихи Цветаевой, Ахмадулиной, Киплинга — ни по складу поэтического мышления, ни по мироощущению их авторов — не могут характеризовать не только героев Островского (Паратов, даже такой, как у Михалкова, и лирический герой Р. Киплинга совершенно несовместимы), но и само время. Время в „Жестоком романсе“ сдвинуто и приближено к нашему дню. <…>

Сняты, уведены в тень те условности, которые перестали быть актуальными в наше время. <…>

Рязанов испытывает героев „Жестокого романса“ в самом жестоком, то есть наиболее для них благоприятном варианте: почти сняты все преграды на их пути — имущественные расчеты, социальные перегородки, давление окружающих, „общественное мнение“, — и все же они оказываются слишком заурядными для счастливого исхода. Все они — Паратов, Лариса, Карандышев, Вожеватов, Кнуров, Огудалова — склонны скорее покориться Судьбе, чем противостоять ей. <…>

При этом Рязанов отнюдь не разоблачает своих героев: и Лариса хороша, и Паратов привлекателен, и Карандышев способен вызывать сочувствие, и Огудалова в своей усталой изворотливости достойна жалости, и Робинзон безобиден, и Вожеватов с Кнуровым — отнюдь не чудовища. Обыкновенные люди. <…>

На беду, Рязанов не добился в „Жестоком романсе“ цельности воплощения. Он настойчиво монтирует портреты Ларисы с чайкой, вызывая ассоциации, далекие от его же трактовки героини. Он заставляет Вожеватова и Кнурова изображать перед игрой в „орлянку“ азартных петухов, что также контрастирует со всем, что мы успели о них узнать. Он не удержался от прямолинейного эффекта — явления Паратова на белом коне. <…>

Вялый эпизод праздника на „Ласточке“, погоня Карандышева за невестой на лодке в „многозначительном“ тумане, откровенно символический спуск Ларисы из салона по лестнице к ожидающему ее Паратову, сыгранная за гранью взятого в фильме тона сцена Ларисы и Карандышева, наивный „феллинизм“, в котором рука умирающей Ларисы как бы пытается стереть через стекло лица Кнурова, Паратова, Вожеватова, разудалая цыганская пляска на верхней палубе под „романс Паратова“ — все это как бы из другой картины, с иным ритмом, тоном, адресом. И — смыслом. <…>

Экранизируя пьесу Островского, Рязанов работал с ней как с палимпсестом: он расчищал, выявлял в ней предшествующий текст — историю о Судьбе-несудьбе, — но и актуализировал ее, нанося новые штрихи и мазки, так что мы имеем теперь дело с двойным палимпсестом, слои которого не всегда и не во всем органично совмещаются».

И опять-таки не откажем себе в удовольствии напоследок обратиться к современнейшему (пусть пишущему преимущественно о старом кино) из нынешних российских кинокритиков Денису Горелову, который хотя и рассуждает о «Жестоком романсе» со всегдашними своими лошадиными дозами иронии, но вместе с тем чистосердечно отдает картине должное. Фактически о том же самом, что и Данилевский, Горелов пишет с однозначным одобрением, со знаком плюс: