В октябре группа вернулась в Москву: до премьеры снятого, но еще не смонтированного фильма оставалось более года. Вышедшую в конце 1984-го картину тогда посмотрели 22 миллиона человек — почти на 13 миллионов меньше, чем у «Вокзала для двоих», но для экранизации классики это был отличный результат. А уж столь же резонансного советского фильма, как «Жестокий романс», в 1984 году, кажется, и вовсе не было. К картине никто не остался равнодушным: ею либо восторгались, либо нещадно ее клеймили. Резкое и почти поголовное неприятие «Романса» тогдашней критикой ожидаемо контрастировало с мнениями простых зрителей, однако и среди последних нашлись те, кого буквально взбесило рязановское покушение на «Бесприданницу». Вот как выглядело одно из гневных писем, полученное режиссером вскоре после премьеры:

«Эта незаменимая Фрейндлих по каким таким заслугам выдвинута на эту роль? Ей под пару этот усатый крокодил Паратов — сомневаюсь я, что его вообще можно за что-то полюбить. За его длинные тараканьи усы? За то, что он целует и гладит всех без разбора, даже цыган и лошадей? Он лакей, а не барин, без гордости и самолюбия. И вообще купцов изобразили этакими дурачками. Но дураки денег не делали. Их ужасные балахоны — безвкусица, раньше носили поддевки. Откуда взяли этого Мокий Парменыча? С ним не только в Париж, а за столом сидеть противно: образина, а ума нет. Большая фигура — да дура. А Фрейндлих все выпячивала нижнюю губу, подражая Ларионовой. Далеко кукушке до ястреба! Фильм низкопробный, не удался. А Лариса? Хорошо было бы, чтоб она в Волгу бросилась, таких не жаль. На шею сама висла, прыгнула в пролетку Паратова. Таких раньше и замуж бы никто не взял. Паратов — неотесанный мужик, и в жизни, наверное, такой. Какая это барышня раньше прыгнет в пролетку или в шарабан к мужчине? Где ее благовоспитанность? Это Алиса Фрейндлих сама, наверное, прыгала в шарабаны. Откуда эта похабщина? Только сейчас можно найти таких девок. И что это за прическа у Фрейндлих? Стриженая, что ли? Только каторжанки раньше так ходили. Надо было вам пригласить на роль Ларисы эту сутулую Гурченку или Самойлову, которая не сумела сыграть Анну Каренину с Лановым, которая хлебала за столом, как в столовой самообслуживания. Я жалею, что время потеряла, что копейки затратила. И до сих пор обидно, что такое произведение можно испохабить».

Данное послание Рязанов всю жизнь бережно хранил в своем архиве — в конверте с надписью «Гениальное ругательное письмо».

А вот в печатных отзывах советской прессы на «Жестокий романс» ничего гениального Эльдар Александрович не видел. Он вообще совершенно не ожидал от журналистов такого единодушного негатива, напоминавшего организованную травлю. Но едва ли кому-то надо было организовывать нечто подобное; Денис Горелов, скажем, связывает сей казус всего лишь с заметными послаблениями в цензуре при Юрии Андропове: «Среди прочего андроповская опричнина дала волю кинокритике: обозреватели, которым годами велели „не заострять“ и накидывали платок на роток, буквально сорвались с цепи. На круглом столе „Литгазеты“ рязановскую премьеру истоптали, извалдохали и стерли в порошок (нельзя исключать, что пафос хулителей был направлен не столько против фильма, сколько против новых веяний в искусстве — в любом случае таких слов „рыцарь комедии“ Рязанов о себе и не слыхивал)».