Подозреваю, что Надежда Николаевна была какой-то род­ственницей знаменитого издателя «Протоколов сионских муд­рецов» Сергея Нилуса. Известно, что он был женат на фрей­лине Озеровой.

В 1952 году я ехал в троллейбусе по улице Герцена, и око­ло Консерватории инвалид на костылях, выходя из троллей­буса, стал громко кричать: «Всюду жиды! Одни жиды! Ста­лин — жид! Молотов — жид!» Троллейбус хранил гробовое молчание. Я вспомнил это потому, что Надежда Николаевна была точно так же безраздельно убеждена, что в СССР до сих нор правят евреи, что в этом отношении ничто не изменилось со времен революции. Эта точка зрения была для меня но­ва. Н.Н. мне совершенно не верила, когда я робко пытался ей объяснить, что с 1938 года это совсем не так.

Н. Н., как и Нилус, собиравший в сундук материальные признаки приближающегося Антихриста, включая эмблему резинового завода «Треугольник», видела во всем признаки торжествующего жидомасонства. Я принес французский ка­толический журнал, где, естественно, упоминались епископы. При виде слова Magister ее лицо вытянулось:

— Какая гадость! Они всюду!

— Кто?

— Смотрите: магистр! Это же масонское звание.

Я пытался ее уверить, что это слово здесь обозначает епи­скопа.

— Как будто я не понимаю, — самоуверенно возразила Н. Н. — Это сделано специально. Для одних так, для других эдак.

Она часто приходила ко мне слушать радио. Услышав в русской передаче «Голоса Израиля» раннее стихотворение Маршака «Иерусалим», она возмутилась:

— Какая гадость! Значит, он тайком писал такие стихи!

— Но это его ранние стихи!

— Рассказывайте!

К Израилю она относилась враждебно. Он был для нее во­инствующим антикультурьем, где процветает один лишь ма­териализм. В советскую антиизраильскую пропаганду она не верила, считая ее трюком. Когда антимасонство стало офи­циальной темой советской печати, она, вероятно, установила связи с кем надо, как старый и заслуженный воин, и с пеной у рта хвалила книги Н. Яковлева. Солженицын и Сахаров бы­ли для нее масоны. При всем том мы поддерживали наилучшие отношения. Ко мне она была исключительно доброже­лательна, полагаю, совершенно искренне. Иначе я должен был бы объяснить ее поведение стремлением заручиться на всякий случай через меня протекцией сионских мудрецов.

96

96

То, что война неминуема, я понимал в конце мая 1967 го­да слишком хорошо. Израиль был загнан в угол, бездейст­вие угрожало самому существованию страны. Просматривая в ФБОН западные газеты с весело смеющимся Насером на во­енном аэродроме в Синае, я сказал про себя: «Ну, не долго тебе смеяться». Я был совершенно уверен в победе Израиля, антиизраильская истерия советской печати меня лишь раздра­жала. В этих условиях я решился на шаг, который мог стоить мне очень дорого, но почему-то остался без последствий. Я написал письмо Косыгину. Конечно, я не надеялся в чем-то убедить его, но для меня это было актом автоэмансипации, по словам Пинскера. Текст письма сохранился у меня лишь час­тично: