Было одно очень важное практическое последствие моего перехода в ИАТ. В Москве существовала т. н. ФБОН (Фунда­ментальная библиотека общественных наук), доступ в кото­рую разрешался только сотрудникам Академии. Там доступ к западной литературе был значительно облегчен. Теперь я при­обрел право работать и в этой библиотеке.

92

92

В 1966 году я стал предпринимать всевозможные усилия, чтобы восстановить, насколько возможно, память об отце. Я отправил письмо Феше Павиной в Павлодар, у которой отец жил последнее время и был с ней дружен, с просьбой узнать, сохранилась ли могила отца. Я не знал, жива ли Феша, и по­слал письмо наобум. Феша была жива, но ответ был написан рукой ее дочери, Лиды. В письме говорилось, что мама пом­нит только, что на могиле был поставлен деревянный памят­ник со звездочкой, и лишь приблизительно помнит, где нахо­дится могила.

«Мы хорошо знали Вашего отца, — писали мать и дочь Павины, — он часто бывал у нас, много рассказывал о сво­ей работе, о своей жизни, показывал фотографии, где был сфотографирован с членами правительства. Любил беседовать с моим отцом, которого сейчас тоже нет в живых... Самуил Хаймович умер от паралича. Он был хорошим человеком, и мы всегда будем помнить его».

Со времени смерти отца прошло 19 лет... Павины были простые русские люди, сибиряки. Что у них могло быть обще­го с отцом, евреем, прибывшим к ним из другой цивилиза­ции? Но между ними возникла глубокая дружба, надолго пережившая его смерть. А умереть ему суждено было в их доме.

Я решил написать письма в Минский и Гродненский му­зеи, не заинтересованы ли они в материалах, касающихся от­ца. Из Минска ответа не было, а из Гродно примчалась исте­ричная женщина и восторженно просила меня отдан» музею несуществующие личные вещи отца! Я выразил готовность приехать в Гродно и передать музею документы, но просил пригласить меня туда официально. Ответа не последовало...

Затем я отправился в Калинковичи через Гомель с Верой и Таткой. Кроме Маргл, все были живы: Хая-Рива, Соломончик, реб Алтер Хайтман. Вечный реб Исроэль Гузман, про­изведший 10 лет назад такое впечатление на Надежду Василь­евну, женился еще раз. С ним я и пошел на могилу бабуш­ки и Дины. Власти смягчились. Они, наконец, разрешили по­ставить на могиле, куда было свалено 600 убитых евреев, памятник со звездой и с надписью, где слова «еврей» вообще не было. Речь шла о «советских гражданах». Был я на моги­лах дедушки, Носова и Гени. Принимали нас калинковичане с распростертыми объятиями. Сами Калинковичи измени­лись с 1955 года, когда я был там последний раз. Синагоги не было, церковь закрыли. Евреи тайно собирались на миньян. Не стало и белорусских школ. Город стал современнее. На бывших целиком еврейских улицах появилось много неев­рейских семей. Но Калинковичи по-прежнему оставались крупным еврейским центром, и когда поезд подходил к стан­ции, молодой парень пробурчал: «Вот они Калинковичи, ев­рейская столица!»