Ситуация, однако, начала меняться. Украинский босс Петр Шелест инспирировал письмо киевских старых большевиков, протестовавших против популяризации такого черносотен­ца как Шульгин. Рукопись тем временем была готова. Однако Шульгин был слишком стар, чтобы писать ее самому. Ему было за 90. Заключая договор, он взял себе в сотрудники бывшего владимирского зэка Ивана Корнеева, имя которого упоминается в Солженицынском ГУЛАГе. Это был талант­ливый, но странный и изломанный человек. Он рылся в до­революционной печати, собирал статьи Шульгина и сплетал их в виде воспоминаний. Шульгин их просматривал и редак­тировал. Рукопись уже была сдана, как вдруг под давлени­ем Шелеста договор расстроили. Добиться издания книги авторы не имели никакой возможности и все, что им оста­валось делать, это пытаться получить гонорар, так как руко­пись формально не была отвергнута в течение месяца после ее сдачи.

Корнееву посоветовали обратиться за помощью ко мне. Я уже приобрел репутацию практичного человека, знающего, как обращаться с властями. Не последнюю роль играло и то мистическое уважение к евреям, начавшее усиливаться в рус­ской среде после Шестидневной войны: «Они, дескать, все могут!» Хорошо изучив историю правого русского национа­лизма, я знал, что в 1913 году именно Шульгин спас Бейлиса. Будучи издателем правой газеты «Киевлянин», которая силь­но влияла на присяжных, Шульгин неожиданно для всех резко осудил процесс Бейлиса, чем вызвал бурю негодова­ния в правых кругах. Он был даже осужден за оскорбление властей. Но главное было сделано. Колеблющиеся присяжные изменили точку зрения, и Бейлис был оправдан. Мало кто помнил это, но я-то знал, и решил отплатить Шульгину доб­ром. Я помог Корнееву составить письма, и в конце концов они получили свои деньги.

Сейчас эти мемуары опубликованы полностью. 90-летний Шульгин был все еще уверен в том, что именно ему суждено сказать свое решающее слово в мире. В двадцатые годы цы­ганка предсказала ему, что в глубокой старости ему предсто­ит отправиться в Берлин, чтобы осуществить там примирение Европы.

98

98

В 1967 году я посетил Минск. С волнением я ехал туда. Я знал, что от города мало что осталось после войны. Но, к удивлению, увидел, что Дом правительства с куполом сохра­нился таким, каким я его помнил в детстве. Сохранилась и протестантская кирха. Наш дом тоже не был разрушен, но перестроен и надстроен, превратившись в гостиницу. Осталь­ная часть центральной улицы тоже была застроена заново.

Я решил навестить Институт истории партии, которым ко­гда-то заведовал отец. Придя туда, я тут же пожалел об этом. Директор, некто Игнатенко, принял меня не просто холодно, но враждебно. Я еще не отдавал себе отчета, что Белоруссия вплоть до последнего времени была одним из главных опло­тов советского антисемитизма, и задачей Игнатенко как раз и было выбросить евреев из истории.