А вдруг его не отпустят, думал я, что будет делать человек в России с таким вызывающим именем? Уехал и Лева Шейнкарь, мой бывший одноклассник. Он прославился тем, что умудрился дать объявление о том, что преподает иврит. К месту расклейки этого объявления было паломничество. По­сле этого ГБ дало инструкцию более не принимать объяв­лений о преподавании иврита. В «Вечерней Москве» появился фельетон, обвинявший Леву в том, что он, ни с того ни с сего, избил будто бы водопроводчика, пришедшего в его квартиру.

Я впервые посетил московскую синагогу, где по субботам собирались сионисты. Там я увидел легендарного Леву Наврозова, о котором много слышал от Прокофьевых, о том, как он выучил по Вебстеру английский язык и как боролся с законом о всеобщем обязательном обучении, скрывая от вла­стей своего сына, которому решил дать домашнее образова­ние. Лева был полуеврей, полуграф. Он с важным видом рас­хаживал под руку со странствующими американскими рав­винами, обольщая их великолепным американским языком. Вскоре я встретил его на проводах. Лева вдохновенно расска­зывал о том, что он потомок вереницы раввинов.

109

109

Уйдя из НИИТМ, я немедленно повидался с Олегом и Ка­миллой. Секретность мне теперь не мешала. Камилла мне очень понравилась: живая, открытая, интересная. Олег и Ка­милла оказались обладателями отличной коллекции нового искусства, где были даже Малевич и Кандинский. Камилла уже опубликовала книгу о русском художественном авангар­де 20-го века. Олег приобрел роскошный каменный особняк в Алешкино, на берегу Химкинского водохранилища, выстро­енный советским генералом по образцу старых дворянских особняков, — с колоннами и фронтоном. Участок был очень большой и выходил к воде сосновой рощей. Олег и Камилла устроили новоселье. Кого там только не было! Кроме знако­мых: Андрея Волконского, Димы Сарабьянова и других, там оказалась балерина Власова, которая много лет спустя чуть не бежала в Америку. Независимо друг от друга явились Па­вел Гольдштейн и Лева Наврозов. Лева, увидев меня и Павла, заметно смутился. Он вел сложную игру, скрывая свои планы отъезда от знакомых, а тут сразу оказалось два свидетеля. Там-то Павел удивил меня сообщением, что Александр Яков­левич Лернер, который был одним из столпов ИАТа и правой рукой Трапезникова, подумывает об отъезде.

110

110

Цадик Наум Коржавин затянул целую компанию, в кото­рой был и я, к своему старому литературному поклоннику, инструктору секретариата ЦК Коле Шмелеву. Тот был рань­ше женат на дочке Хрущева, жил в роскошной квартире на Фрунзенской набережной и был явно рад нашему приходу, хотя и знал, что все мы — публика с другого берега. Первым делом Шмелев стал хвастаться новинками советологической литературы, строго запрещенной в СССР. Потом стал упре­кать: