— Подавай!

— У меня же в Израиле нет родственников!

— Чепуха! Ни у кого нет! Придумаем!

— Ты знаешь, где я работаю? Уйду оттуда и года через два подам. Так они меня никогда не отпустят.

— А ты Слепака знаешь? У него была работа почище твоей, а уже подал.

Мой новый сосед, математик Валя Турчин был уже очень известен как соавтор письма Сахарова и Роя Медведева. Он занимал видное место в когорте московских остряков. В свое время он работал в Обнинске и был одним из четырех со­ставителей крайне популярного сборника «Физики шутят». Валя был русский самобытник. Как и я, он глубоко инте­ресовался теорией эволюции и заканчивал рукопись «Инерция страха», где дал любопытную кибернетическую теорию общества и эволюции. Я уверен, что Турчин наряду с Зиновьевым является одним из самых серьезных и блестящих умов, вы­двинутых русской интеллигенцией в наше время.

Особое влияние оказали на меня супружеская пара фило­софов: Юра Давыдов и Пиама Гайденко. Они отлично знали современную западную философию. Юра был специалистом по новым левым, а Пиама — по экзистенциализму, и уже опубликовала книгу о Кьеркегоре.

102

102

В марте 1969 года вышел перевод воспоминаний отца о Ленине в «Советиш геймланд», и я тут же получил письмо из Гродно от незнакомого мне Обермана — он просил меня от имени немногих оставшихся там евреев передать материалы об отце в Гродненский музей. Он уже обращался туда, но директор дал понять, что сын Агурского не проявил должного внимания к увековечению памяти своего отца.

Легко понять, как я был возмущен. Я тут же написал Обер­ману, объяснив, как именно обстояло дело: ведь именно я об­ратился в этот музей несколько лет назад и, по существу, не получил ответа. Оберман вскоре сообщил, что показал мое письмо директору музея, и тот заявил ему, что ждет от меня материалы, что сам напишет мне. «Что касается причин, — писал Оберман, — почему дирекция музея не ответила на Ва­ши письма, мне ответили следующее: товарищ Агурский яко­бы высказал пожелание, чтобы обеспечили его семью дачей на месяц (или более)». Оберман просил меня всячески «пойти навстречу» музею. Разумеется, не сама же музейная идиотка, просившая у меня вещи отца, сочинила эту злобную клеве­ту. Ее авторами могли быть только натренированные по час­ти лжи партийные работники Гродненского обкома, которые по инструкции из Минска во что бы то ни стало не хотели допустить появления в музее даже упоминания о том, что в Гродно жили евреи, да еще участвовали в революции, кото­рую те формально унаследовали. Я написал Оберману, про­буя объяснить, что мне, москвичу, не нужна дача в Гродно. Письма от директора я, конечно, не получил.