«Опять выкрутился. Кажется, в этом отношении дискутировать — тоже дело гиблое».

— Я понял. Позвольте ещё вопрос…

— Пожалуйста.

— Иисус сказал: «все, взявшие меч, мечом погибнут». Скажите, мне непонятно, почему церковь благословляет военные действия?

На каждый мой вопрос священник чуть-чуть менял интонацию. В этот раз он как бы слегка посуровел, как будто я своим вопросом слегка поднажал на край чаши его великого терпения, и он как бы грозно прослеживал, не укапало бы оно в некотором изобилии на сыру-землю. Он продолжил рисовать на листочке. Начертал нечто наподобие границы.

— Посмотрите. Вы — здесь. Вы узнали, что отсюда нападает враг. Что вы будете делать?

— Молиться, — не задумываясь, возмущённо ляпнул я. Я чувствовал, что в подобного рода дискуссии это легковесный аргумент; где-то, на некотором отдалении, маячило правильное: «а кто такой «я»? если «я» — это христиане, то это одно, а если «я» — это таинственный, и в то же время прямолинейный зверь, именуемый «как бы христианское государство» — то это совсем другое», но мой опыт в духовной риторике на тот момент был чрезвычайно куц, и я выпалил только то, что смог.

— Ну-у-у, — протянул священник, очевидно выражая сомнение в однозначности весомости моей реплики, несмотря на мою ретивую интонацию. — Ну а, кроме того, разве Христос не говорит в благовестии Иоанна 15:13: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»?

«Ну уж а это-то тут при чём? Как будто Христос отдал за других душу, кого-то при этом убив. И апостолов разве он не учил: «любите врагов»?», — это были хорошие мысли и хорошие аргументы, но я и здесь спасовал, растерявшись под напором рясово-семинаристского авторитета.

— Ещё я хотел вас спросить… Главная молитва христианства начинается словами: «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое». Какое имя имел в виду Иисус, произнося эти слова?