— Ну, а как же, — продолжил священник, отвечая мне на моё мямление про неизменность, — вы же понимаете, что если Бог не позволил на протяжении веков изменить Писание, то разве у него нет сил оставить неизменным Предание?

Да. Если проповедь папы для Государева была «хилыми понтами», то аргументацию священника я бы таковой не смог бы назвать; для него самого, по крайней мере, она была весомой и незыблемой. При такой «железобетонной» обороне продолжение дискуссии было, очевидно, делом неблагодарным.

Но запал мой был велик, и я не мог просто так встать и уйти. И я вывернулся.

— Подождите, но ведь если Христос что-то говорит нам в Евангелии, то ведь ничто в том, что вы называете «Священным Преданием» не может этого изменить, ведь так?

— Несомненно.

— Хорошо, — я решил коснуться Троицы, ибо обилие не подлежащих, на мой взгляд, двоякому толкованию формулировок в Писании давало мне право здесь свободно разгуляться. — В Евангелии Иоанна есть слова Христа: «Отец мой более меня», — священник кивнул, — однако центральное церковное вероучение о Троице уравнивает Сына с Отцом во всех отношениях.

Мой собеседник задумчиво взял ручку и листок, подвернувшиеся тут же, на столе, и торопливо начертал на нём фигуру человека.

— Как вы понимаете природу Христа? — он разделил изображение пополам продольной линией. — Он — Богочеловек по Писанию, разве нет? — косой пронзительный взгляд на меня.

— Ну-у, — снова опешил я, — в некотором смысле, конечно.

— Получается, пребывая на земле, он не был в полной мере частью Божества, а, значит, мог вполне сказать ту мысль, что вы процитировали.